— Вон та, с фиолетовыми волосами, — сказал полицейский и показал на девушку лет двадцати пяти, которая стояла у оцепления и нервно кусала нижнюю губу.
Билли подошёл к ней. Она умоляюще на него посмотрела.
— Извините, что беспокою, но я обещала забрать маму из больницы и не знаю, как быть. Моя машина вон там, — сказала она, показав на старый «Фольксваген Пассат».
— Вам придётся прийти позже, — ответил Билли коротко и твёрдо. — Это место преступления.
— Да, но она будет в ярости. Я торжественно обещала забрать её сегодня.
— К сожалению, мы не можем делать исключений.
— Пожалуйста, ну пожалуйста? Только одно. Пожалуйста, пожалуйста?
Билли снова посмотрел на машину и перевёл взгляд обратно на неё.
— Когда вы её поставили?
— Рано утром, я работаю вон в том детском саду и попросила у мамы машину, чтобы потом за ней заехать. Ну пожалуйста, ну пожалуйста?
Может быть, дело было в её умоляющих глазах, а может — в фиолетовых волосах. Билли повернулся к полицейскому, который шёл следом.
— Обойдите с ней вокруг и помогите выехать.
— Спасибо огромное, — сказала она, и Билли мог бы поклясться, что она слегка присела в книксене.
— Не за что, — ответил он с улыбкой. — Маму надо радовать.
Он проводил девушку взглядом, пока та шла к «Пассату» вместе с полицейским. Быстро достал блокнот и записал номер машины. По словам Урсулы, лишней документации не бывает. Лучше потом выбросить, чем недобрать.
Он развернулся и зашагал обратно к белой палатке. Девушка с фиолетовыми волосами посигналила, проезжая мимо, опустила окно и весело ему помахала. Он помахал в ответ. Учитывая, как продвигалось их расследование, Билли рассчитывал, что эта девушка в «Пассате» будет единственным счастливым человеком, которого он увидит сегодня.
Было приятно ей помочь.
— Ты не передумал?
Урсула знала ответ, но всё равно спросила. Оставалась ведь крошечная вероятность, что он… Да кого она обманывала? Это же Себастьян Бергман. Раскаяться, проявить бескорыстие и откликнуться? Быть рядом ради других? Это не про него.
— Ни в малейшей степени, — последовал, как и следовало ожидать, ответ.
— Это Торкель, это друг, которому плохо.
— Это бывший коллега, который сам виноват, что сидит в дерьме по уши, — поправил Себастьян.
— Ну тогда ради меня, если я попрошу?
— Ты бы никогда не попросила.
— Иногда ты чертовски невыносим, — сказала она, присев на маленькую табуретку у входной двери, чтобы обуться.
— А иногда я настолько невероятно великолепен, что это всё компенсирует.
Она даже не стала отвечать, знала, на что шла, когда снова впустила Себастьяна Бергмана в свою жизнь. Если бы ей когда-нибудь пришло в голову глубоко нырнуть в свою психику, она, вероятно, обнаружила бы, что сама приглашает это, целенаправленно ищет.
Турбулентность. Определённую степень хаоса.
«Обычные» несложные отношения — или мужчина, если на то пошло — были не для неё. Если не было сложно, она сама делала так, чтобы стало.
Бегство, манипуляции, измены.
Прежний её репертуар был довольно обширен.
То, что было у них с Себастьяном теперь, было довольно просто — по меркам обоих. Они не жили вместе, хорошо проводили время при встречах, встречались только когда обоим хотелось. Он порой бывал настоящим мерзавцем, но был при этом умён, забавен, изобретателен и мог быть по-настоящему внимателен, когда опускал свою защиту и позволял себе быть если не счастливым, то хотя бы довольным. В последнее время это случалось всё чаще. Чем лучше складывались его отношения с Ваньей и Амандой, тем радостнее он становился. Когда они решили возобновить свои отношения, он пообещал больше не изменять, и дело было не в том, что она доверяла всему, что он говорил — он однажды даже переспал с её сестрой, — но она верила, что обещание он сдержал. После того дела в Уппсале, последнего, в котором Себастьян работал как часть группы, он почему-то словно утратил интерес к завоеваниям. Вероятно, это не имело никакого отношения к тому, что они время от времени ложились в постель. В конечном счёте секс для Себастьяна не был физической потребностью, не был источником близости и интимности. Он заполнял пустоту, был бегством, способом приглушить тревогу и боль.
Как алкоголь для кого-то. Как для Торкеля.
Она встала, ей совершенно не хотелось туда идти, но деваться было некуда. По нескольким причинам. Ванья была недовольна, что Урсула уезжает, когда у них оставалось чуть больше суток на поиск улик против Шёгренов, но Урсула настояла. Это важно, это правильно. Важнее, чем полицейское расследование. Так оно и было, но это не означало, что ей хотелось.