— Я заеду после, — сказала она, надевая куртку.
— Знаешь, когда примерно?
— Смотря в каком он состоянии.
— Позвони, когда будешь выезжать.
— Вино у тебя есть?
— Да.
— Хорошо. Тогда увидимся.
— Передавай привет, — услышала она, прежде чем дверь закрылась, и так и не поняла, шутил он или нет.
Было больно видеть его таким.
Он постарел на несколько лет за считанные месяцы, но виноват в этом был не только алкоголь — горе тоже делало своё. Но она видела, что он всё же постарался. Помылся, побрился, чистая одежда. Но он был пьян. Не в хлам, однако ощутимо; может быть, кто-то посторонний и не заметил бы, но она — работавшая с ним, спавшая с ним — чувствовала. К тому же она много лет прожила с Микаэлем, который временами пил как бочка.
— Когда ты сегодня начал? — спросила она, когда он впустил её.
— Как проснулся, — ответил он честно, понимая, вероятно, что ложь она раскусит. — Но только пиво.
— Если будешь пить при мне, уйду сразу.
— Хорошо.
Она сбросила туфли и прошла в квартиру, которая пахла спёртым воздухом и старым перегаром. Он пытался навести порядок, это было видно, но запустение наступало слишком долго, чтобы справиться за одно утро.
— Я сварил кофе, — сказал он и провёл её на кухню.
— У тебя есть какая-нибудь еда?
— Ты голодная?
— Нет, я о тебе. Ты что-нибудь ешь?
— Не очень. Нет аппетита. Садись.
Она села, и он взял кофеварку-эспрессо с большой газовой плиты, которая, она знала, была свадебным подарком. Лисе-Лотте любила готовить. Он разлил кофе по чашкам, стоявшим на столе вместе с тарелочкой пшеничных крекеров.
— Молока нет, — извиняющимся тоном сказал он, садясь напротив.
— Мне и так хорошо.
Он должен бы знать, что она пьёт кофе без молока — за эти годы они выпили вместе уйму чашек разного качества. Отпив глоток, он поставил чашку и вежливо спросил о расследовании в Карлсхамне, а она ответила, рассказав столько, сколько считала возможным. Он задал несколько вопросов — не о том, как Ванья, и ни слова о Билли — и до неё дошло, как мучительно это должно быть для него. Работа, которой он посвятил всю жизнь, которая стала одной из причин двух разводов, которой он отдал всё. А она продолжалась без него.
Словно его никогда не было.
Заменимый. Которого можно подменить.
В конце концов нужно было заговорить о том, ради чего она, собственно, пришла.
Лисе-Лотте. Годовщина. Настоящее горе.
Она слышала большую часть и раньше — сразу после смерти Лисе-Лотте, после похорон, в те вечера, когда он засиживался на работе, пока она у него ещё была. На этот раз в его голос вкралась горечь, которой раньше не было. В адрес системы здравоохранения — разумеется, но и в адрес бывших работодателей, коллег. Урсула дала ему выговориться столько, сколько считала нужным, а потом предложила прогуляться. Когда он в последний раз выходил из дома?
Они дошли до Лонгхольмена, свернули налево, мимо старой тюрьмы, вдоль воды, где первые лодки уже были спущены в этом году. На другом берегу бледное весеннее солнце отражалось в окнах десяти квадратных пятиэтажек на Реймерсхольме. Торкель свернул к деревянной скамейке на самом конце одного из причалов. Урсула села рядом. К её удивлению, он достал из кармана маленький пластиковый пакет с хлебом и принялся бросать кусочки в воду. Вскоре собралась стайка крякв. Урсула не знала, что сказать, и молчала. Закрыла глаза, наслаждаясь относительным теплом и свежим воздухом после двух с лишним часов в затхлой квартире.
— Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Торкель, резко вернув её к действительности.
— Нет, ты скучаешь по Лисе-Лотте, — спокойно ответила она.
— И по тебе. Если бы ты вернулась, я бы стал лучше.
— Ты не можешь вешать это на меня, Торкель. Я не собираюсь тебе позволять. Это шантаж.
— Я просто говорю, что нуждаюсь в тебе.
— И я рядом, — сказала она, мягко положив руку ему на плечо. — Я буду ходить с тобой на собрания, если ты решишься начать, помогу, чем смогу, но становиться твоей подругой я не собираюсь.
— Потому что ты с Себастьяном.
Она не могла не уловить горечь в его голосе.
— Даже если бы не была — я бы не стала с тобой начинать. Это не то, чего хочет кто-либо из нас.
Он набрал воздуха, чтобы возразить, но выдохнул, ничего не сказав. Бросил ещё хлеба и выпрямился, глядя через воду на нежную, свежую зелень противоположного берега.
— Я сидел прямо тут. В Сочельник. Было не холоднее, чем сейчас, так что… Я сидел тут. Ивонне с детьми была на даче под Евле, ну знаешь, там, где Себастьян переспал с её сестрой в то Рождество много лет назад.
Урсула была уверена: эта мелкая, ненужная деталь была попыткой сделать ей больно, но она это выдержит. Ему это, наверное, было необходимо. Пока не станет хуже — она потерпит.