«Моя жена умерла, а я думал, что уж ты-то должен понимать, каково это».
«Может, именно поэтому я и не пришёл. Я плохо справляюсь с горем. Своим и чужим».
«Или же вся эта психологическая болтовня — лишь для того, чтобы скрыть, что ты просто мерзавец».
«Одно другому не мешает».
Пакет был полон, и Торкель поставил его на пол; тот опрокинулся, и три банки выкатились. Он даже не попытался их подобрать. Себастиан посмотрел на него. Нечёсаные волосы, многодневная белая щетина на исхудавшем лице, запятнанная одежда, висящая мешком. Слово «жалкий» подытоживало всё. Глубоко жалкий.
«Сколько ты сегодня выпил?» — спросил Себастиан. Торкель повернулся к нему — мутные глаза, слегка налитые кровью. Определённо нетрезв, возможно, пьян, но не в стельку.
«Ты самый большой мерзавец из всех, кого я знаю», — сказал Торкель, наставив на него слегка подрагивающий палец.
«Вероятно, так и есть».
«И у тебя есть Урсула, ты счастлив — это чертовски несправедливо».
Себастиан отступил от свежего воздуха у окна. Тяжело было встречать взгляд Торкеля — те глаза, которые он помнил живыми, заинтересованными, полными жизни. Всё пошло под откос поразительно быстро.
«Мы оба знаем, что Урсулой никто не владеет, ты понятия не имеешь, насколько я счастлив, но да — это несправедливо». — Он подошёл ближе, так близко, что мог бы положить руку ему на плечо, если бы захотел. «Мне жаль, что она умерла, Торкель. Я паршивый друг, но я знаю, через что ты проходишь, и мне тебя жаль».
Торкель отвёл взгляд, просто кивнул, шмыгнул носом, но невозможно было сказать, из-за его плохого состояния или от внезапного прилива чувств.
«Чего ты хочешь?» — спросил он снова и сделал, по-видимому, непроизвольный шаг в сторону, словно хотел дистанцироваться — хотя бы физически.
«Я думаю, что Билли убил Дженнифер Хольмгрен».
Торкель повернулся к нему, и, похоже, удивление пробилось сквозь алкогольный туман. Он открыл рот, но не мог найти слов.
«Ну так как, — сказал Себастиан, — у тебя есть кофе или нет?»
Торкель отодвинул от себя список, который Себастиан положил перед ним, и снял очки для чтения. Ему действительно удалось взять себя в руки. Была ли это заслуга почти невыносимо крепкого кофе или самого дела — Себастиан не знал, но если не считать перегара, бомжеватого вида и того факта, что просторная квартира больше всего напоминала наркопритон, сквозь всё это проступал прежний Торкель.
«Много улик, ни одного доказательства».
«Я знаю».
«Зачем ты мне это показываешь?»
«Потому что это совершенно безумная теория, и потому что ты всегда был чертовски хорошим полицейским, которого полезно иметь на своей стороне, если я пойду дальше».
«Совершенно безумная — это ещё мягко сказано. Билли… я его нанимал, я видел его каждый день почти пятнадцать лет».
«Помнишь что-нибудь ещё о той неделе после Мидсоммара?» — Себастиан ткнул в список. «Когда ты думал, что он в отпуске, а Мю думала, что он работает».
«Когда исчезла Дженнифер».
Торкель пожевал дужку очков, размышляя. Себастиан поймал себя на мысли о том, какую часть его памяти Торкелю удалось пропить. Как быстро это происходит? Он не так уж давно был на самом дне — всего несколько месяцев. Было бы жаль, если бы так продолжилось. Мозг Торкеля — один из самых острых.
«Нет, ничего особенного, — сказал Торкель, покачав головой. — Как я уже сказал, я думал, он в отпуске».
«Он изменился, когда вы снова начали работать осенью?»
«Ты сам встречал его в Уппсале — он казался нормальным, нет?»
Да, казался, и это пугало Себастиана больше, чем он готов был признать. Если Билли сделал то, что подозревал Себастиан, то он был способен не выдать себя ни единым признаком. Он не был эксцентричным одиночкой — у него была работа, семья, круг общения. Поддерживать всё это без малейших признаков раскаяния, беспокойства или чего-либо подобного указывало на то, что он психопат — но с контролем над импульсами и полной способностью следовать социальным нормам.
То есть по-настоящему, по-настоящему опасный.
«Как ты к нему сейчас относишься?»
«Так вот зачем ты пришёл? — сказал Торкель с лёгкой улыбкой, словно раскусил Себастиана. — Тебя замучила совесть за то, что ты плевал на меня, и ты решил, что мне станет лучше, если я смогу его посадить?»
«Угрызения совести не входят в мой репертуар».
Торкель посмотрел на него, но Себастиан столько лгал стольким людям, что по нему невозможно было определить, говорит ли он правду. А в данном случае он говорил. У него не было угрызений совести.
Ни сейчас, ни когда-либо.
Но он испытывал некоторое сочувствие к Торкелю и надеялся, что это было заметно.