Самое странное, что я все понимал, хотя не было произнесено вслух ни одного слова. И не нужно говорить мне, что это телепатия. Не существует никакой телепатии, мысль через пространство не передается. Я все понимал, да, но если бы меня попросили описать словами то, что мне в тот момент было понятно, я не смог бы этого сделать.
— Ты боишься возвращаться к себе? — спросил я.
— Да, — ответила она.
— Из-за него?
— Да… Нет. Я не его боюсь.
— Балцано… Это Гатти?
Она отпрянула. Похоже, я сморозил глупость. Попытался перевести свое понимание в слова, и оказалось, что это невозможно, словами можно сказать совсем не то, что понимаешь, даже наоборот, ты понимаешь нечто, а когда начинаешь говорить, то понимаешь, что ничего так и не понял… То есть на каком-то уровне восприятия понимание существует, но когда вынужденно переходишь на другой, словесный уровень, то ничего не получается, твое понимание остается там, в глубине, не желает идти за тобой следом, и лучше промолчать, чтобы сохранить…
Я так и сделал, но момент был упущен. Лючия высвободилась из моих не очень крепких объятий, поправила волосы и села на краешек кухонного табурета.
Чайник закипел, я принес из гостиной чашки, налил заварку (какие уж тут чайные церемонии…) и воду из чайника, поставил на столик сахарницу, тарелочку с вафлями, я делал все нарочито медленно, чтобы дать Лючии время прийти в себя… после чего? Что произошло между нами? Она сидела с закрытыми глазами, но, казалось, все прекрасно видела — протянула руку и безошибочно нашла свою чашку, взяла ее за ручку и поднесла к губам.
— Осторожно, — сказал я, — кипяток.
Она сделала глоток, поставила чашку на столик (не открывая глаз) и тихо произнесла:
— Я помню совсем другой мир. И это ужасно.
Я молчал.
— После того как он ушел, — сказала Лючия, — я думала, что остались хотя бы письма. Это была моя жизнь. Ты не понимаешь… Я так жила эти месяцы… Письма исчезли. Как? Почему? Только последние — я послала ему в тот день… и получила ответ.
— Ты никогда с ним не встречалась.
— Мы встречались каждый вечер, — сказала она. — Бывало, несколько раз в день. Он ждал меня всегда, и я приходила к нему так часто, как только могла.
— Да, — сказал я. — Там… А в реальной жизни…
— Что такое реальная жизнь, Джузеппе? Мы жили реальной жизнью. Разве я не по-настоящему волновалась, когда его как-то не было целый день, и я чего только не передумала, а когда его положили в больницу, нужно было провести обследование, вроде бы стандартная процедура, но Интернета там не было, и я три дня не находила себе места, мы поссорились с Вериано, он не понимал, я не понимала тоже, но так было…
— У него не было телефона?
— Мы никогда не разговаривали по телефону.
— Ты не приезжала к нему?
— Мне это и в голову не приходило. Это бы все разрушило.
— Вы могли назначить встречу в… ну, скажем, в кафе.
— Ты смеешься, Джузеппе?
— Фотографии…
— Мы не обменивались фотографиями.
— В Интернете можно найти…
— Моих фотографий там нет, уверяю тебя. И его тоже.
Это было так, я пытался искать в сети фотографии синьора Гатти, но во всех поисковиках получал один и тот же текст: «Нет ни одного документа». Не было Гатти даже на коллективных фотографиях студентов университета или его работников…
Это было более чем странно, но меня интересовало другое. Мне почему-то показалось, что совсем недавно Лючия сказала нечто очень важное. Но я не мог понять — что именно. Фотографии? Нет, не фотографии. Телефонная связь? Тоже нет. Что-то…
— Точка «Зет», — сказал я. — Ты думаешь, что мы сейчас… не существуем на самом деле? Что мы всего лишь порождение этого бесконечно сложного мироздания…
Она протянула руку и положила ладонь мне на колено. А я прикрыл ее ладонь своей.
— Ты чувствуешь? — сказала она.
Я поднес ее ладонь к губам и поцеловал. А потом поцеловал каждый палец. Потом стал целовать тыльную часть ладони, поднимаясь по руке, и все сильнее наклонялся вперед, и она наклонялась тоже — в конце концов мы столкнулись лбами, оба рассмеялись, и что-то произошло, какая-то сила возникла в воздухе, сила притяжения, подтолкнувшая нас друг к другу, иначе с чего бы пространство между нами исчезло, и время тоже остановилось… если что-то и происходило, то я не стану это описывать, и вовсе не потому, что к проблеме моего рассказа это не имеет никакого отношения. Имеет, конечно. Но я просто не смогу этого описать, потому что не умею описывать словами то, что происходит вне времени и пространства. Никто не умеет, даже если уверен в обратном.