Умом Ахон понимал, что глупо судить по внешности, но все же в душу его закрались сомнения. Все-таки он ожидал чего-то… иного! А потом перед его внутренним взором, точно в яви, проступило лицо Зойры, и он — в который уже раз! — решил не вмешиваться, не вставать на пути у Стика. Только бы все поскорее закончилось!
«Почему он медлит? Чего ждет? Вот ведь он — Посланник! Только руку протянуть…»
Ощущая, как в лучах неземного сияния тают сбереженные им до сих пор крупицы решимости, Ахон старался больше не смотреть на Посланника, но взгляд против воли снова и снова останавливался на лице единственного обитателя Храма.
Обычное лицо обычного человека. Гладко выбритое, с правильными чертами, с прямым носом и ясными голубыми глазами. Светло-русые волосы доставали до плеч, губы легко складывались в улыбку, противоречащую печали, застывшей во взоре. Ни пламенного блеска в очах, ни мерцающего ореола святости… Многие Служители выглядели гораздо более… Одухотворенными? Причастными? Святыми?..
Ахон ощутил теперь уже легкое разочарование. Неужели это и есть избранник Бога, тот, кому было доверено принести в мир Его истину?
Впрочем, это лишь оболочка, напомнил себе Ахон. Посланник прожил сотни жизней, его дух множество раз менял телесное вместилище; так, возможно, в прошлых воплощениях он выглядел более внушительно?.. Ахон против воли ухватился за эту мысль и сразу понял, что все пропало — они не смогут сделать то, зачем сюда пришли!
А в следующий миг его мысли уже неслись в противоположную сторону. Нет, не пропало! Наоборот, Ахон не позволит Стику осуществить его безумный замысел и, может быть, этим по-настоящему спасет и Зойру, и самого себя!
Стик, даже не взглянув на Посланника, остановился на пороге Храма. Вход не преграждали ни двери, ни решетки, ни стража. Арочный проем высотой в три человеческих роста вел в непроницаемый для взора зыбкий сумрак и казался вратами в бездну. Ахон мог бы сейчас выхватить меч и одним ударом пресечь мерзкую жизнь святотатца. Наверняка именно так он и должен был поступить! Но почему-то не выхватил и не пресек… И, не зная, что делать дальше, встал рядом со Стиком так, чтобы по крайней мере оказаться между ним и Посланником.
А между тем чувство вины за не свершившееся еще чудовищное злодеяние уже наполняло душу Ахона леденящим отчаянием. Неужели они шли сюда за этим? Неужели они и впрямь собирались это сделать?!
Оказывается, где-то в глубине души Ахон до последнего не верил в то, что им удастся осуществить задуманное, и вот сейчас, когда до этого было рукой подать, его тело вдруг оцепенело от невероятности происходящего, а сознание забилось, точно пойманная в силок птица. Ахон, еще мгновение назад готовый убить Стика, теперь просто стоял и покорно ждал любого его слова или движения, с ужасом понимая, что теперь все зависит только от наемника…
Из Храма веяло бодрящей прохладой и грозовой свежестью, но, как ни напрягал Ахон зрение, разглядеть хоть что-нибудь внутри обиталища Посланника ему не удавалось. А Стик постоял, покачиваясь с пятки на носок и, по-прежнему не глядя на Посланника, шагнул внутрь Храма. И Ахону не осталось ничего другого, как шагнуть следом…
На мгновенье ему показалось, что он ослеп; у него перехватило дыхание, захолонуло сердце. Потом вспыхнул свет. Тот самый, что разливался сиянием над вершиной Храма. Ахон, затаив дыхание, огляделся, со страхом и надеждой на прикосновение к величайшей из тайн мира…
И не увидел ничего, кроме кусочка светящегося изнутри и как будто-то бы стеклянного пола, на котором стояли они со Стиком. Со всех сторон их окружало мерцающее сияние, в котором на расстоянии всего нескольких шагов растворялось все, включая и ненадежную опору под ногами.
Каким-то шестым чувством Ахон ощутил, что находится уже за пределами родного мира. Где-то там, куда, по словам Служителей, должны попадать лишь достойнейшие и лишь по завершении их земного пути. На мгновение Ахону стало страшно, но уже в следующую секунду хлынувшая отовсюду блаженная успокоенность растворила и смыла с его души все страхи, сомнения, тревоги и печали.
Ахон ощутил себя пустым сосудом, наполненным неземной благодатью. Все события его прошлой — как ему уже казалось — жизни отдалились и поблекли. Все то, что совсем еще недавно представлялось ему важным и необходимым, все, чего он страшился и чего жаждал, потеряло для него всякий смысл. Ахон больше не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды, которая все сильнее донимала его последние несколько часов. И сейчас он знал, что не почувствует всего этого уже никогда.