Я с остервенением кусал губы и оглядывался в поисках застрявшей где-то «Скорой помощи».
— И последнее… Я ведь просила поцеловать меня. Ты так и не успел… Сделай это теперь.
Я склонился и прижал свои губы к ее сухим губам. Последнее слабое дыхание вырвалось у нее из груди, и она затихла. Жизнь в ее глазах медленно потухала.
Послышался приближающийся гнусавый звук сирены. Возле нас затормозил белый микроавтобус с красным крестом на борту. Из машины выскочили санитары с носилками. Молодой худощавый врач подбежал к Аданешь и, склонившись, приложил пальцы к ее горлу. Через некоторое время он поднялся и обреченно покачал головой.
Дальнейшее происходило как во сне. Причем в таком сне, о котором совершенно ничего не помнишь. Кто-то подхватил меня и долго-долго нес или тащил непонятно куда. Я не сопротивлялся и покорно шагал, а может, не шагал, а летел куда-то вслед за кем-то. Все вокруг вращалось с бешеной скоростью, я даже не успевал остановить взгляд на чем-нибудь. Потом словно десятки салютных залпов прогремели в моей голове, перед глазами забегали вспышки и отблески, и мне показалось, что я куда-то провалился.
Я пришел в себя только в самолете, когда мы уже поднялись выше облаков и стюардессы стали разносить напитки. Я попросил порцию джина в чистом виде. Наташа молча сидела рядом и смотрела в окно. На вопрос, будет ли она что-нибудь пить, девочка, не оборачиваясь, покачала головой.
Я выпил джин и попросил еще, а потом еще. Стюардесса, с трудом скрывая неудовольствие, вернулась с целой бутылкой и поставила ее передо мной на столик.
— Почему ты не спас ее? — послышался голос Наташи.
Я повернулся и растерянно посмотрел на нее.
— Почему ты не спас ее? — повторила она свой вопрос.
Я не знал, что ей ответить.
Андрей ТЕПЛЯКОВ
АЛИНА
— Ну, дед, ты даешь!
— Девки дают. Я правду говорю.
Сергей усмехнулся и хлопнул по столу. Звякнула посуда.
— Я щас.
От самогона двоилось в глазах. Сергей, покачнувшись, встал и вышел с кухни. Дед проводил его слезящимися глазами, почесал грудь и потянулся за «Беломором».
— Вот, мать, ни во что они не верят. — Он закурил и уставился на жену сквозь густую пелену дыма. — Дурак молодой!
— А как тебе верить? Напоил парня. И сам вон — пьяный. А он навестить приехал. И никто, кроме Сережки, не приезжает.
— И ты — дура.
Они умолкли. За окном раскачивались тяжелые ветви старых яблонь, похожие на гигантских змей в свете единственного на всю улицу фонаря. Громко тикали часы. Шумела печь. Папиросный дым привидением плыл по полу к стене, за которой стоял — темный и неприветливый — октябрь, такой, как вчера, и такой же, как сотню лет назад. Время застыло, новый век заблудился среди окружающих деревню лесов, и лишь слабые отголоски его доносились из динамиков старого радиоприемника.
Дед, щурясь, протянул руку и быстрым движением стряхнул пепел в пустую консервную банку.
Скрипнула дверь, и на пороге появился Сергей в сопровождении волны холодного ночного воздуха.
— Нет у вас тут вампиров. Я проверил.
— На вот, закуси, — засуетилась бабка, придвигая к нему тарелку с дымящейся паром картошкой.
Дед, не торопясь, загасил папиросу в пепельнице.
— Я говорил — не вампиры, а упыри.
— А! Какая разница!
Сергей придвинул к себе стопочку и уставился на нее, как будто видел впервые в жизни.
— Есть разница. Вампир кровь сосет, а упырю она не нужна. Он сожрет целиком, как курицу.
— Людоед, значит.
— Какой людоед? Говорю — упырь! Он жрет все, что увидит. Нюхом чует. От него не сбежать — все равно найдет.
В разговор вмешалась молчавшая до поры бабка:
— Здесь раньше целое поселение упырей было.
— Верно. Имелось такое, — подтвердил ее слова дед.
— И куда делось?
Сергей опрокинул стопку, поморщился и закусил черным хлебом.
— Колами всех попротыкивали?
— Нет. Зачем? Они сами ушли. А до поры жили здесь мирно. Дом у них здесь был все-таки.
— А жрали чего?
— Всего понемногу. Говорят, даже женились между людей.
— Да ну?
— Да. И дети у них рождались. Человек или упырь — по-разному бывало.
Бабка покачала головой:
— Нет. Люди не рождались — только упырь или полушка.
— Чего-чего?
— Наполовину человек — наполовину упырь.
Дед согласно кивнул:
— И метку они ему на лбу ставили, чтобы люди не трогали.
— Ну а с рожи-то он какой, ваш упырь?