— Не на улице?
— В квартире, — буркнул майор, тоже, разумеется, походя…
Место происшествия — это, как правило, двуединство тела и трупа. И если кровь сразу может быть не видна, то тело непременно лежит или висит. Они вошли в комнату…
Труп сидел, положив голову на паровую батарею. Да и труп ли это? Майор бросился к нему и попытался оттащить. Но не удалось: тот держался за батарею с нечеловеческой силой. Рябинин приблизился и увидел, что его руки пристегнуты к батарее наручниками. Судмедэкперт Дора Мироновна пощупала пульс, изучила глаза и решила:
— Скончался часа три назад.
Рябинин вгляделся в юное лицо покойного. Оно было перепачкано кровью, скорее всего, из разбитого носа и порезанной щеки. Да и кожа на суставах пальцев кровоточила.
И тут следователь увидел пожилого мужчину, сидевшего в углу безмолвно и бездвижно, словно его тоже держали наручники. Майор подошел к нему и спросил:
— Вы кто?
— Отец, — прошептал он.
— Вы его приковали?
— Да, — еще тише подтвердил отец.
Эксперт-криминалист сфотографировал труп, батарею и комнату. Рябинин не знал, что ему делать, потому что не понимал, есть ли преступление. Отец пришпилил сына к батарее… И следовать спросил:
— Почему же вы до сих пор не сняли наручники?
— Сгоряча выбросил ключ в окно.
Девятый этаж, внизу сквер, газоны… Следователь кивнул майору. Тому потребовалось минут пять, чтобы наручники разомкнулись. Труп осторожно положили на пол, и Рябинин кивнул еще раз — судмедэксперту. Дора Мироновна начала осмотр тела.
— Вы его били? — спросил Рябинин отца.
— Нет. Зачем же…
— Но у него телесные повреждения…
— Он сам.
— Ударялся, что ли?
— Бился в истерике.
Вопрос о составе преступления и виновности Рябинин оставил на потом. Надо составлять протокол осмотра. Квартира, поза трупа, одежда, которой почти не было: джинсы да майка. Описания судмедэксперта вышли длиннее: рассечения, ушибы, размер, форма… Рябинин знал, что вопроса о причине смерти эксперты до вскрытия не любят. Поэтому к этому вопросу он подходил издалека, словно крался:
— Дора Мироновна, рассечения глубокие?
— Поверхностные.
— А ушибы?
— Живой отделался бы синяком.
— Проникающих ранений нет?
— Сергей Георгиевич, неужели я бы умолчала?
— Тогда отчего он умер?
— Похоже на сердце. После вскрытия скажу, — добавила она стандартное.
Оставался вопрос к отцу. Рябинин знал, за что убивают — главным образом, за деньги и за материальные ценности вроде квартиры или автомобиля. По пьянке убивают. Ввиду доступности секса перестали убивать из-за любви. Вот и все мотивы. Но Рябинин не знал, за что подростка можно приковать к паровой батарее.
— Сколько ему лет? — спросил отца майор.
— Семнадцать.
— И за что вы его? — теперь уже спросил Рябинин.
— Чтобы не ушел на дискотеку.
Следователь с майором переглянулись: что-то новенькое в криминале. Отец вскочил, словно надумал сбежать. И заговорил с такое скоростью, что некоторое слова сливались в длинные и непонятные звуки, походившие на внезапный стон:
— А-а-алкоголик… Володька на учете… И лечился, и бомжевал… Три года борюсь. Как пойдет на дискотеку, так запой на месяц… Вот и решил не пускать. А он рвется. Пришлось наручники…
— Дикие методы воспитания, — громко прокомментировала Дора Мироновна.
— А что было делать…
Отец дрожал, как от холода. И верно: что ему делать, если с пьянством государство ничего не делает? Рябинин подумал, что ведь не за один день сын превратился в алкоголика. Нет ли в действиях отца состава преступления? В этом еще предстояло разобраться. Похоже, Дора Мироновна хотела разобраться немедленно:
— Сергей Георгиевич, вы работник прокуратуры, представитель власти… Почему государство с пьянством теперь не борется?
— Боится.
— Кого? — удивилась она.
— Пьющих.
— И поэтому не вмешивается?
— Вмешивается, — помог майор следователю. — Государство советует закусывать.
3
Ия собиралась на работу. Папка-портфель, часы на ремешке двойной длины, темные очки, портмоне из лакированной кожи, мобильник, зажигалка…
— Ты же не куришь, — удивился Геннадий.
— Шеф курит.
— Не пойму, что у тебя за должность…
— Секретарь, референт и чиновник по особым поручениям.
— При шефе? — уточнил Геннадий.
— Да, при Марате Семеновиче.
Геннадий смотрел на жену. К дамам в брюках он относился с неосознанным подозрением. Современным женщинам не хотелось быть женственными? Но Ию это не касалось: на ней брюки теряли свою мужественность. Одежда должна не скрывать, а приоткрывать суть женской фигуры. Сейчас пошла мода на открытые животы. Разве в них суть? У жены все при себе: талия, грудь, ноги… Но прелесть ее фигуры в другом — в движении. Она не ходила, а летала; не вставала, а взлетала.