Из подвала бригада переместилась на первый и второй этажи. Рябинин знал, что ничего уличающего он не найдет. Но обыск есть обыск. Надо было дождаться возвращения завлаба и делать обыск в его присутствии, но он улетел не то в Амстердам, не то в Роттердам. И следовало пригласить специалиста-химика. Поэтому Рябинин бродил по лаборатории с видом человека, который заблудился. Газовые горелки, перегонный куб, центрифуга, муфель…
— Чье это место? — спросил Рябинин, наткнувшись на аккуратный столик с компьютером и вазой с цветами.
— Марата Семеновича, — отозвалась Варвара Артуровна.
— Когда он возвращается?
— Послезавтра.
Следов унитазов Рябинин не нашел. То ли они хорошо спрятаны, то ли их не было в лаборатории.
Под столом завлаба что-то светлело. Рябинин извлек чемодан. Увидев, как следователь его разглядывает, Артамошкин объяснил:
— Завлаб с ним ездит за границу.
— И часто?
— Раз в месяц.
— Почему не взял чемодан?
— Значит, сумку через плечо.
Чемодан небольшой, с пару кейсов, легкий, светлого цвета, с тускло-алюминиевым блеском, с мягкими закругленными углами, с замочком, похожим на пуговицу. Дамский чемоданчик.
У понятых чемоданчик вызвал любопытство сильнее, чем лаз в озеро. Рябинин нажал на эту пуговицу. Чемодан открылся. Он был пуст и как-то по-магазинному свеж, будто только что куплен. Рябинин подозвал эксперта:
— Обмерь его и сфотографируй. Я впишу чемодан в протокол обыска.
— Изымаете? — удивился Палладьев.
— Симпатичный, — объяснил следователь изъятие чемодана.
Капитан не понял следователя. Неужели тот надеется найти на чемодане какие-нибудь отпечатки? Кого? Все подозреваемые налицо, кроме завлаба да лаборантки Ии. А подозреваемые в чем?
Следователь дал всем подписать протокол обыска. Ничего не найдено и не изъято, кроме чемодана. Оперативно-следственная группа вышла из здания на берег озера. Было такое впечатление, что хозяева — Варвара Артуровна, понятые, Артамошкин — провожали гостей, то есть следователя и оперативников.
Все встали на обрывистом берегу. После сыровато-тяжелого воздуха лаборатории дышалось как в лесу. Кусты закрывали ближний обзор, но за ними озеро играло. Чем? Да всем: мальчишки плавали на автомобильных камерах, рыбак удил с лодки, у того берега купались… И Рябинин подумал, что наверняка у этого берега хлещут холодные родники, поэтому здесь никто и не купается. Или это из-за покойника, когда-то выловленного капитаном?
Рябинин не понял… Что-то метнулось… Вернее, кто-то прыгнул… Только увидев результат этого прыжка, он понял: капитан сделал Артамошкину подсечку и ударом кулака в грудь сбросил его в воду.
Все стояли, онемев. Артамошкин был в одежде, в пиджаке, в ботинках, поэтому плыл вдоль берега неуклюже. Капитан спустился вниз, помог ему выбраться, достал наручники и улыбнулся приветливо:
— Игнат, а говорил, что не умеешь плавать.
41
Работать толком Геннадий не мог: мешали неопределенные и нервные толчки. Они имели форму вопросов, на которые у него не было ответов, а без ответов они не пропадали. Да и кому отвечать?
Геннадий взялся за медицинскую литературу, осторожно расспрашивал приятелей и смотрел научно-популярные фильмы. И опять-таки все сходилось на сексе. От него зависела семейная жизнь, здоровье жены и ее настроение.
При дневном свете на открытый вопрос Геннадий бы не решился:
— Ия, я тебя удовлетворяю?
— Не поняла.
— В сексуальном смысле…
— Гена, а в других смыслах?
— Теперь я не понял.
— Гена, по-моему, удовольствие от общения с человеком сильнее, чем удовольствие от секса.
Геннадий был доволен, что она поддержала разговор и отвлеклась от своих подсознательных мыслей. Он силился продолжить разговор, сделав его позанимательнее:
— Ия, науке известны семь видов женского оргазма.
— А женщинам это известно?
— Любящим — да.
— Гена, что ты еще знаешь про оргазм?
— Женщинам надо больше ходить босиком по неровностям.
— Зачем же?
— На стопе есть три эрогенные зоны. Одна су-джок…
Он умолк. Не потому, что в квартире крепко потемнело; не потому, что глупо беседовать с женой о физиологии секса… Геннадий засек, что разговор Ия поддерживает на каком-то автомате. Лишь бы ответить впопад.
Он включил ночник.
— Гена, а почему ты не говоришь со мной о серьезном?