Одна из этих девушек оказалась дочерью известной писательницы, автора популярных детективов Имке Тальхайм. А убитую девушку звали Каро!
– Мы хотели в любом случае поговорить с тобой об этом. – Мерли посмотрела ему в глаза.
Глаза Майка округлились от удивления. Неужели она могла читать мысли?
– Это было бы всего лишь вопросом времени, пока бы ты сам не догадался, – продолжала Мерли. – Во всяком случае, это произошло быстрее, чем я ожидала.
И потом они все ему рассказали. По очереди. Всякий раз, когда у одной прерывался голос, другая продолжала рассказ. Майк внимательно слушал. Чем дольше девушки говорили, тем симпатичнее они ему казались. То, что их объединяло, было настоящей дружбой, испытанной на деле. Он почти физически ощущал глубину чувств, которые их связывали.
За разговором время пролетело незаметно. На улице стемнело. Самое важное они уже обсудили. Оставалось уладить лишь организационные вопросы. А также…
– У меня есть подружка, – сказал Майк. И, немного помолчав, продолжил: – Надеюсь, вы ничего не имеете против?
– Неужели наша квартира похожа на монастырскую келью? – рассмеялась Мерли. – Если бы ты только знал, сколько всяких типов уже побывало здесь.
– А твоя подружка? – спросила Ютта. – Ее не волнует, что ты будешь жить в квартире с двумя девушками?
Майк покачал головой:
– Она совсем не ревнует меня. К сожалению.
– Не говори так. – Мерли сразу стала серьезной. – Ревность все разрушает.
– У меня волчий аппетит, – вмешалась Ютта. – У тебя тоже?
Только сейчас Майк заметил, что у него урчит в животе. Он кивнул.
– Тогда мы приглашаем тебя на обед, – сказала Ютта. – Надо отпраздновать этот день. Как насчет пиццы?
Несколько минут спустя они уже сидели в маленькой пиццерии «У Клаудио», и сам хозяин обслуживал их с таким видом, словно они были его самыми желанными гостями, а пиццерия не самой рядовой забегаловкой, а храмом некоего кулинарного гуру.
Ютта наклонилась к Майку.
– Клаудио хочет загладить свою вину перед Мерли, – прошептала она. – Временами он может быть просто очаровательным, но ревнив, как Отелло. Он то носит Мерли на руках, а то, глядишь, снова готов придушить ее.
– Не думай, что я ничего не слышу. – Мерли смотрела вслед Клаудио, который с очаровательной элегантностью порхал между столиками. На губах ее играла пренебрежительная улыбка, однако глаза сияли. – Ютта права. Я сама хотела бы порвать с ним, да никак не могу решиться.
Рубен любил ездить в темноте. Когда он мчался по проселочным дорогам, всматриваясь в одинокий свет фар впереди, который вырывал из черноты лишь небольшой кусок дороги, ему казалось, что весь остальной мир просто исчез. В населенных пунктах картина менялась, там ярко сияли фонари, стояли дома с освещенными окнами. Но нигде не было видно людей. Словно они все попрятались в страхе.
В городах было светло как днем. Здесь всеми красками радуги горели рекламные вывески, которые не успеваешь прочесть до того, как они снова погаснут. По улицам гуляли пары, глазевшие на витрины магазинов. Многие спешили по своим делам, поеживаясь от холодного ветра.
Рубен одинаково любил и деревню и город. Всю свою сознательную жизнь он испытывал потребность узнать как можно больше, ничего не упустить из виду. Так ему в голову приходили идеи картин, которые он потом писал.
Он был одержим болезненной страстью ко всему новому, к новым лицам, предметам, явлениям и к тем чувствам, которые они в нем вызывали. Старая каменная лестница с выщербленными ступенями могла привести его в неописуемый восторг, от вида покрытой мхом стены, увитой диким виноградом, у него мороз пробегал по коже. Ему часто приходилось сдерживать себя, чтобы не остановить на улице какого-нибудь старика или девушку с лицом мадонны и попросить разрешения сделать карандашный набросок для портрета.
Рубен часами просиживал в пивных и кафе, прислушиваясь к разговорам, изучая лица и размышляя. К этим лицам, голосам и обрывкам фраз, которые долетали до его уха, он придумывал истории и сожалел о том, что не обладал талантом писателя. Ведь словами можно было бы рассказать об услышанном гораздо лучше, чем красками.
Картина передает только один конкретный момент жизни. И тем не менее в этом моменте должна содержаться вся история. В этом и заключалось мастерство художника. Именно это и было настоящим искусством.
Рубен реально оценивал свои способности. Но от этого ему не становилось легче. Иногда он часами стоял в музее перед тем или иным шедевром, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Сможет ли и он когда-нибудь создать нечто подобное? Настоящий шедевр?