Государевъ совѣтникъ. Книга 3
Глава 1
В этом году зима решила не размениваться на прелюдии и ударила сразу, с размаха, превратив Петербург в ледяной склеп.
Я проснулся от холода. Печь была натоплена с вечера так, что к чугунной заслонке было не прикоснуться, но к утру пронизывающий дух стужи всё равно просочился внутрь, игнорируя стены и законопаченные рамы. Я натянул одеяло до подбородка, пытаясь украсть у сна ещё пять минут тепла, но мозг уже включился.
Тысяча восемьсот двенадцатый.
Цифра пульсировала в голове красным индикатором тревоги.
Для всех остальных обитателей Зимнего это был просто новый календарный лист, повод для визитов и поздравлений. Для меня это был таймер обратного отсчета с точностью до секунды.
Я отбросил одеяло, рывком сел на кровати, ступни коснулись ледяного пола. Одеваться пришлось в темпе пожарной тревоги: теплое исподнее, шерстяные чулки, плотный суконный кафтан. Сапоги, стоявшие у печи, сохранили остатки вчерашнего тепла, и ноги с благодарностью нырнули в уютную кожу.
Во дворе было темно и тихо, только снег скрипел под подошвами так громко, словно я шел по битому стеклу.
В мастерской меня встретил Кузьма, который уже был на посту. Этот человек, казалось, вообще не нуждался во сне. Он монотонно подбрасывал уголь в печь, протирал тиски промасленной ветошью и раскладывал на верстаке заготовки. Увидев меня, он лишь степенно кивнул.
В углу возился Ефим. С лета он здорово окреп и, что важнее, поумнел. Если раньше он напоминал испуганного медвежонка, крушащего всё вокруг, то теперь он научился чувствовать металл, перестал пережигать заготовки и даже начал понимать мои короткие команды с полуслова.
Я занял свое место за верстаком и взял напильник. Знакомая тяжесть инструмента успокаивала. Первый проход по металлу отозвался характерным звенящим звуком, и этот звук запустил рабочий ритм дня. Вжик-вжик. Монотонная и медитативная работа, позволяющая голове думать о стратегии, пока руки заняты тактикой.
Мысли неизбежно возвращались к карте Европы.
Где-то там, за тысячами верст, корсиканский гений уже чертил планы. Дивизии Великой Армии начинали стягиваться к границам герцогства Варшавского. Обозы грузились, интенданты воровали, маршалы примеряли парадные мундиры для въезда в Москву. Сотни тысяч людей готовились перейти Неман.
У меня не было иллюзий. Я не Супермен и не волшебник в голубом вертолете. Нарезные штуцеры, даже самые совершенные, не остановят эту лавину. Баллистика бессильна против демографии. Шестьсот тысяч штыков — это аргумент, который нельзя переспорить одной ротой снайперов.
Но историю меняют не всегда большие батальоны. Иногда достаточно одного камешка, попавшего в шестеренку в нужный момент. Убрать офицера, командующего атакой. Снять артиллерийский расчет, прикрывающий переправу. Заставить врага прижать голову к земле там, где он привык идти в полный рост.
Моя задача — дать России этот камешек.
И Николай. Мой главный «патч» для операционной системы Империи. Он ещё слишком молод. Пятнадцать лет — не тот возраст, чтобы двигать полками на карте генерального штаба. Но он уже достаточно умен, чтобы видеть последствия чужих решений. Моя цель на этот год проста: научить его смотреть на войну не как на парад, а как на инженерную задачу с огромным количеством переменных.
«Не пытайся изменить всё сразу, — мысленно повторил я свой новый девиз, проводя напильником по спусковой скобе. — Измени ключевые точки. Остальное система подтянет сама».
Шаги за дверью вывели меня из задумчивости.
Ровно в четыре часа дверь распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге возник Николай. Шинель на плечах была припорошена снегом, лицо раскраснелось от быстрой ходьбы и мороза.
Он не стал тратить время на приветствия. Стянул перчатки на ходу, бросил их на край верстака и сразу, без раскачки, схватил заготовку замка, оставленную вчера.
— Максим, у меня полтора часа, — бросил он, уже прилаживая деталь к тискам. — Ламздорф перенес вечернюю молитву на пять тридцать. Сказал, что в начале года душе требуется особое усердие.
Я кивнул, не отрываясь от работы. Полтора часа — значит, полтора часа. Мы давно научились жить в режиме жестких спринтов. Ни минуты на пустую болтовню, ни секунды на отдых. Эффективность, возведенная в абсолют.
— Сегодня пружинная сталь, Ваше Высочество, — сказал я, доставая образец сломанной пружины. — Вчерашняя лопнула. Почему?
Николай, уже орудуя надфилем, на секунду замер.
— Перекалена? Слишком хрупкая?
— Да. Углерода много. Твердость великолепная, но упругости ноль. Удар — и осколки. Нам нужен баланс.