Аракчеев медленно поднял бровь. Этот жест в его исполнении был равносилен крику удивления.
— Восемьсот сажен? — переспросил он тихо. — Мои люди с полигона докладывали о семистах. И то, называли это «предельной дальностью».
— Семьсот — это для среднего стрелка с казенным порохом, — парировал я. — Если порох просеян, пуля отлита по нашей новой матрице, а в руках у стрелка есть навык чтения ветра… Восемьсот — это рабочая дистанция. Тысяча — при идеальных условиях. Но чудес я не обещаю. На войне идеальных условий не бывает.
Граф медленно поднялся. Стул скрипнул под ним, словно жалуясь на тяжесть его характера. Он прошел к окну, за которым кружилась метель, и встал ко мне спиной, заложив руки за спину.
Классический прием давления. Лишить собеседника контакта с глазами, заставить говорить в пустоту, нервничать и заполнять тишину лишними словами. Я знал этот трюк. И все равно почувствовал, как ладони становятся влажными.
Тишина в кабинете сгустилась до состояния киселя.
— Вы описываете войну, которой еще не было, фон Шталь, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его отражался от оконного стекла, звуча глухо и плоско. — Войну стрелков, а не строя. Войну инженеров, а не кавалеристов. Откуда у прусского механика, который еще вчера чинил печи в подвале Зимнего, такое понимание стратегии?
Вопрос прозвучал мягко, почти ласково. Но в этой ласке сквозила сталь гильотины.
Я сглотнул, стараясь, чтобы кадык не дергался слишком заметно.
— Печи и армии работают по одним законам, Ваше Сиятельство, — я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели. — Это всего лишь термодинамика. Если в топку не подбрасывать уголь, огонь гаснет. Если тяга плохая — система задыхается дымом. Если заслонку закрыть слишком рано — угоришь. Я вижу механизмы, граф. А носят эти механизмы мундиры или сделаны из кирпича — для меня не имеет значения.
Аракчеев медленно повернулся.
Он смотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом. Казалось, он разбирает меня на запчасти, раскладывает на столе мои кости, сухожилия и тайные мысли, изучая их под лупой. Хотелось прикрыть лоб ладонью, спрятаться и исчезнуть.
— Оставьте эти сказки для других ушей, — наконец произнес он беззлобным голосом, но в нём чувствовалась такая бесконечная усталость человека, который знает о людях все самое худшее. — Мне все равно, откуда вы. И кто вы на самом деле.
Он вернулся к столу, сел и снова сцепил пальцы в замок.
— Но пока вы полезны — мои подозрения останутся при мне.
Я выдохнул. Воздух вышел из легких с шумом, который я не смог сдержать. Это была не индульгенция. Это была отсрочка. Но в моем положении, когда каждый день мог стать последним, отсрочка стоила дороже любого золота.
— Благодарю за доверие, Ваше Сиятельство, — прохрипел я.
Аракчеев проигнорировал мою благодарность. Он открыл одну из папок, лежащих на краю стола, и вынул оттуда лист бумаги, исписанный мелким почерком.
— Полторы тысячи егерей, — произнес он буднично, как будто говорил о закупке овса. — Два сводных батальона. Они уже проходят обучение стрельбе на предельные дистанции. Семьсот-восемьсот сажен.
У меня отвисла челюсть. Полторы тысячи? Я думал, мы говорим об одной роте, о экспериментальном отряде…
— Ваши штуцеры работают, фон Шталь, — граф позволил себе едва заметную усмешку, видя мое изумление. — Тула вышла на проектную мощность еще месяц назад. Я умею считать. И умею слушать умных людей, даже если у них нет документов.
Он пододвинул ко мне чернильницу.
— Теперь садитесь и пишите. Мне нужна тактическая записка. Как именно использовать этих людей. Не для парада на Царицыном лугу, а для войны. Для той самой войны уколов, о которой вы так красочно рассказывали. Как расставлять, как прикрывать, кого выбивать первым. У вас есть время до утра.
Я взял перо. Рука больше не дрожала. Страх ушел, уступив место решимости. Машина войны, которую я пытался запустить, уже работала. И теперь мне предстояло стать ее оператором.
В мастерскую я возвращался на ногах, которые казались набитыми мокрыми опилками. Меня шатало. Это был не хмель и даже не усталость, а то специфическое состояние отходняка, когда адреналин резко выгорает, оставляя в крови лишь пепел и чувство опустошенности. Я только что прошел по минному полю в домашних тапочках и умудрился не наступить на взрыватель. Аракчев отпустил меня. Пока.
Ноги проваливались в снег, но я этого почти не чувствовал. В голове крутился маховик мыслей, перемалывая каждое слово графа, каждый его взгляд. Он знает, что я не пруссак, но ему плевать на документы, пока я даю результат. В моем времени это называлось «испытательный срок с открытой датой».