Дверь открылась резко.
Николай вошёл. На этот раз он не влетел, как мальчишка, и не ворвался, как вестовой. Он шагнул через порог тяжело, будто на плечах у него лежали не эполеты, а свинцовые плиты.
Мундир лейб-гвардии был застёгнут на все пуговицы, до самого подбородка, воротник врезался в шею. Он был безупречен. Ни складки, ни пятнышка. Только лицо выдавало его — оно было белым, как бумага, но руки, сжимавшие перчатки, не дрожали.
— Государь выехал к армии, — сказал он ровно, глядя куда-то сквозь меня, в стену с инструментами. — Только что. Экипажи уже ушли.
Я кивнул. Это было ожидаемо. Александр должен быть там, где решается судьба его короны.
— В столице вводится военное положение, — продолжил он тем же механическим тоном. — Все увеселения отменены. Гарнизон переведён на казарменное положение. А что касается нас…
Он замолчал, и я увидел, как на его скулах заходили желваки. Он стиснул зубы так сильно, что мне показалось — сейчас хруснет эмаль.
— Матушка, — выдавил он наконец, и в этом слове было столько горечи, что её можно было черпать ложкой. — Вдовствующая императрица изволила удвоить свою опеку. Мне и Михаилу запрещено покидать пределы Петербурга и окрестностей под страхом… под страхом всего. Даже на прогулку — только с конвоем. Мы теперь не Великие Князья, Максим. Мы — драгоценные заложники собственной фамилии.
Он швырнул перчатки на верстак. Этот жест был единственным проявлением его бешенства. Запрет резал его острее любой французской сабли. Он готовился, он учился, он бредил армией — и теперь его посадили в золотую клетку, пока другие будут умирать за Отечество.
В этот момент в дверь постучали. Коротко, по-деловому.
Фельдъегерь передал пакет. Сургучная печать была еще мягкой.
— От графа Аракчеева, — сказал я, ломая печать под одобрительный кивок Николая.
Внутри лежал короткий приказ и реестр. Я пробежал глазами по строкам, и сердце бухнуло в ребра.
— Свершилось, Ваше Высочество, — тихо произнес я. — Алексей Андреевич не стал ждать.
— Что там? — Николай шагнул к столу.
— Пятьсот штук. Вся тульская партия, до последней единицы. Отправлены в расположение Первой и Второй армии. Сформированы особые егерские команды при штабах корпусов.
Я перевернул лист. Там, внизу, под сухими цифрами казенной ведомости, была приписка. Почерк Аракчеева, обычно острый и летящий, здесь был нажимистым и твердым:
«Наставление ваше, князь, размножено и роздано оным командам. Люди учатся с колес. Результат покажет дело. Молитесь, чтобы наука ваша оказалась крепче штыка».
Николай перечитал эти строки дважды. Его плечи, до этого напряженные, вдруг чуть опустились. Он выдохнул.
— Они там, — прошептал он. — Наши штуцеры.
— Да, они там, — кивнул я. — И наставление. Вы всё-таки попали на войну, Николай Павлович. Своим умом.
Он встрепенулся, словно очнувшись от дурного сна. В глазах появился лихорадочный блеск деятельности.
— Карты! — потребовал он, оглядываясь. — Мне нужны подробные карты военных действий. Не эти школьные огрызки, а настоящие, штабные верстовки!
— Я пошлю Федора Карловича, — успокоил я его. — Пусть займется этим вопросом. Если не получится — напишете Аракчееву, думаю, он не откажет.
Через несколько дней пол в мастерской превратился в генеральный штаб. Стола нам не хватило, и мы расстелили огромные листы плотной бумаги прямо на досках, прижав углы молотками и тисками.
Вся западная граница Империи лежала у наших ног. Изгиб Немана, леса Литвы, дороги, ведущие вглубь страны.
Мы ползали по карте на коленях, с карандашами в руках, как два школьника, играющих в солдатики, только ставки в этой игре были чудовищными.
— Первая армия Барклая-де-Толли, — Николай провёл линию мелом. — Вот здесь, под Вильно. Сто двадцать тысяч.
— Вторая армия Багратиона, — я отметил позицию южнее, около Волковыска. — Сорок пять тысяч.
— И Третья армия Тормасова, — он ткнул карандашом еще ниже, на Волынь.
Мы оба замолчали, глядя на то, что получилось. Даже без глубоких познаний в стратегии картина выглядела пугающе. Три русские армии были разбросаны на огромном фронте, как бусины, с которых порвали нить.
— Разрыв, — глухо сказал Николай, водя пальцем по пустому пространству между позициями Барклая и Багратиона. — Смотри, Максим. Какая огромная дыра.