— Километры пустоты, — подтвердил я.
— Если Бонапарт не идиот… — Николай поднял на меня глаза, полные ужасающего понимания. — А он не идиот. Он ударит именно сюда. Клином.
Он схватил мел и жирно, с нажимом, нарисовал стрелу, рассекающую нашу оборону пополам.
— Он вклинится между ними! Он отрежет Багратиона от Барклая, запрет его в болотах и раздавит массой. А потом развернется и добьет Первую армию. Это же очевидно! Господи, почему они стоят так далеко друг от друга⁈
— Потому что никто не знает точно, где он ударит, — ответил я, хотя знал, что причина не только в этом, но и в придворных интригах, и в планах Фуля. — Но теперь стратегия ясна.
— Какая к черту стратегия⁈ — взорвался Николай. — Это разгром!
— Это необходимость, — жестко оборвал я его панику. — Слушайте меня, инженер. Если у вас две слабые балки против одного тяжелого молота, вы не подставляете их под удар. Вы убираете их. У нас нет выбора. Не генеральное сражение. Только отход.
Я положил ладонь на карту, накрывая пространство восточнее Вильно.
— Нам нужно пространство. Нам нужно время. Каждый день, который мы отступаем, — это день, отнятый у Наполеона. Наши армии должны сближаться, отходя назад, как створки ворот. А его армия…
— Будет растягиваться, — закончил за меня Николай, глядя на карту уже по-другому. — Обозы. Отстающие.
— Именно. Мы торгуем землей в обмен на истощение врага.
Последующие дни слились в одну бесконечную, тягучую ленту ожидания. Сводки с границы приходили с задержкой в несколько суток. Они были скупыми, сухими и тревожными.
«Неприятель переправился…», «Наши войска оставили…», «Арьергардный бой при…».
Николай приходил в мастерскую затемно. Он почти перестал разговаривать. Он просто падал на колени перед картой и делал пометки мелом или карандашом на карте.
Крестиками — французские корпуса. Кружочками — наши полки.
Крестики наступали. Тремя мощными колоннами, как гидравлический пресс. Кружочки ползли на восток.
За неделю карта превратилась в поле битвы. Линия крестиков напоминала след, который медленно, но неумолимо полз вглубь России, пожирая версту за верстой. Вильно пал. Французы в Минске.
Николай ставил очередную отметку, и я видел, как белеют костяшки его пальцев. Для него это были не просто черточки на бумаге. Это были города, которые он знал, люди, которые там жили, земля, которую он считал своей.
— Они уходят, — бормотал он, глядя на точки Багратиона, которые метались, пытаясь уйти из-под удара корпусов Даву. — Петр Иванович уходит из капкана. Чудом уходит.
Я сидел рядом, на табурете, и смотрел на карту. Но видел я не стрелки и не города.
Перед глазами стояли другие картины. Леса, придорожные кусты, овраги. Полторы тысячи человек. Полторы тысячи егерей, которых я никогда не видел, но которых мы вооружили.
Где они сейчас? Рассыпаны ли они по этой карте мелкими точками, слишком маленькими, чтобы их отмечать кружочками? Лежат ли они в засадах у переправ, выцеливая офицеров в синих мундирах?
Или они уже мертвы? Сметены картечью, затоптаны кавалерией Мюрата, бросили свои тяжелые, непривычные штуцеры в грязь при отступлении?
«Наставление…» — пронеслось в голове. — «Читай ветер. Целься в грудь. Твой щит — расстояние».
Работает ли это там, где воздух пахнет гарью и страхом, а не типографской краской?
— Максим, — голос Николая вырвал меня из задумчивости. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на карту с какой-то детской беспомощностью. — А если мы не успеем соединиться? Если они разобьют нас поодиночке?
— Успеем, — соврал я уверенно, хотя знал, что под Смоленском будет очень жарко. — У нас нет другого выхода. Россия слишком большая, чтобы ее можно было проглотить за один раз. Они подавятся.
Я посмотрел на красную линию фронта.
— А наши штуцеры, Ваше Высочество… они сейчас — те самые кости в горле, на которых эта махина должна начать кашлять.
Календарь врал. На бумаге был конец июня, время белых ночей и цветущей сирени, но для нас время измерялось не датами, а верстами отступления и толщиной папки с донесениями.
Очередная весточка прорвалась через плотный туман неизвестности спустя две недели после перехода Немана. Курьер от Аракчеева — неприметный фельдъегерь с лицом, стёртым дорожной пылью до состояния серой маски, — привёз пакет из-под Гродно.
Я вскрывал его в мастерской, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха, а от того специфического зуда инженера, который запускает сложный механизм и ждёт: взорвётся или заработает?