— Приоритет номер один: Офицеры. Без них пехота — стадо.
— Приоритет номер два: Артиллеристы. Особенно те, кто с банниками и фитилями. Пушка без канонира — кусок чугуна.
— Приоритет номер три… — Он задумался.
— Обоз, — подсказал я. — Интенданты и фуражиры.
Николай удивлённо поднял бровь.
— Ты предлагаешь стрелять по возницам? Это же… не по-рыцарски. Там часто гражданские.
— Война вообще дело не рыцарское, Ваше Высочество. Наполеон проиграет не потому, что у него кончатся солдаты, а потому, что его солдатам нечего будет жрать. Выбей интенданта, сожги телегу с овсом — и ты убьёшь больше врагов, чем пушечным ядром. Голод убивает надёжнее пули.
Николай поморщился, словно от зубной боли. Его дворянское воспитание бунтовало против такой «бухгалтерии». Стрелять в офицера — честь. Стрелять в возницу с мешком овса — работа для палача.
Но он посмотрел на карту. На Витебск, который уже был под французами. На Смоленск, к которому они шли.
— Хорошо, — выдохнул он. — Пиши. Обозные колонны. Фуражиры. Лошади.
— И рядовые? — спросил я. — Обычная линейная пехота?
— В последнюю очередь, — жёстко отрезал Николай. — Тратить пулю Минье и свинцовый нарезной выстрел на простого рядового, чья смерть ничего не изменит в управлении боем — это расточительство. Пусть с ними разбирается наша пехота в штыковой. Егерь — это скальпель. Он вырезает опухоль, а не кромсает всё подряд.
Мы сидели до утра. За окном серело петербургское небо, где-то далеко на границах Империи гремели пушки, а здесь, в тишине мастерской, два человека холодно и расчётливо решали, кому жить, а кому умирать на полях будущих сражений.
Я смотрел на Николая и видел, как война лепит из него кого-то нового. Кого-то страшного и великого одновременно. Инженера на троне.
И я понимал, что этот процесс уже необратим.
День рождения Николая в этом году, не смотря на то, что ему исполнилось шестнадцать лет, отметили скромно и в тесном кругу. Не были приглашены высокопоставленные гости, военная элита была на поле боя, а Ламздорфа Николай сказал, что видеть на ужине, посвященному его шестнадцатилетию, видеть не хотел, о чем заявил во всеуслышание.
Август выдался душным и липким, словно город накрыло мокрым шерстяным одеялом. Но тяжесть в воздухе висела не из-за погоды. Казалось, сам гранит на набережных пропитался новостями, которые с каждым днем становились все мрачнее.
Сводки с фронта больше не напоминали сухие штабные отчеты. Они походили на некролог географии. Витебск оставлен. Смоленск под угрозой. Русская армия пятится, огрызаясь арьергардными боями, но неумолимо сдавая версту за верстой.
В салонах Петербурга, где еще месяц назад звенели бокалы за скорую победу, теперь царила истерика, прикрытая веерами. Шепот полз по гостиным, как ядовитый дым. «Измена». «Барклай — немец». «Он продал нас Бонапарту». Патриотизм приобрел уродливые формы: дамы демонстративно забывали французский язык, а мужчины искали шпионов под каждой кроватью.
Я старался держаться подальше от этого серпентария, отсиживаясь в мастерской. Здесь было честнее.
Николай вошел тихо. Слишком тихо для шестнадцатилетнего подростка, чья страна горит. Он не поздоровался. Просто подошел к карте, висевшей на стене, и долго смотрел на крестики, которые уже подобрались к Смоленску вплотную.
— Они бегут, — глухо произнес он, не оборачиваясь.
В его голосе не было осуждения, только бесконечная растерянность. Мир, построенный на рассказах о суворовских чудо-богатырях, трещал по швам.
— Они отступают, Ваше Высочество, — поправил я, не отрываясь от чистки напильника. — Это разные вещи. Бегство — это хаос. Отступление — это маневр.
Николай резко развернулся. Его лицо перекосило от ярости.
— Маневр⁈ Мы отдали половину империи! Люди говорят, что Барклай боится драться. Что он просто ведет армию на убой, не давая ей шанса ударить в ответ. Почему никто не дерется, Максим? Почему мы просто уходим?
Он ударил кулаком по верстаку. Инструменты звякнули, подпрыгнув от удара.
Я отложил напильник и вздохнул. Настало время для разговора, которого я избегал. Пытаться объяснить стратегию «выжженной земли» мальчику, воспитанному на кодексе чести, — задача не из легких.
— Подойдите сюда, Ваше Высочество.
Я взял чистый лист бумаги и кусок угля.
— Представьте себе удава. Огромного, жирного и сильного. Это Наполеон. А теперь представьте кролика. Это его припасы.
Я нарисовал длинную извилистую линию.
— Голова удава здесь, под Смоленском. Она страшная. Там гвардия, там Мюрат, Даву, Ней. Они могут проглотить любую армию в генеральном сражении. Но хвост…