Стук раздался под утро. Не робкое царапанье просителя, а уверенный удар кулаком.
Я открыл сам.
На пороге стоял курьер от Аракчеева. С него текло. Вода с плаща натекла лужей на чистый пол, от сапог отваливались комья грязи. Но главное — запах. От кожаной сумки, которую он прижимал к груди, пахнет не канцелярской пылью и сургучом. От нее несло сыростью размытых трактов, конским потом и той едкой гарью, которой пропитывается одежда, если долго сидеть у бивачных костров.
Он молча протянул мне пухлую папку. Разбухшую, перевязанную бечевкой, с расплывшимися печатями.
— Благодарю, — хрипло сказал я.
Курьер кивнул и растворился в полумраке улицы, словно призрак.
Николай оказался рядом мгновенно. Его руки дрожали, когда он рвал бечевку. Он боялся открывать. Боялся увидеть там приговор: «Армия разбита. Егеря полегли».
Бумага внутри была рыхлой от влаги. Николай выхватил верхний лист, пробежал глазами по колонкам цифр и замер. Его рот приоткрылся.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Максим, посмотри. Ошибка писаря?
Я взял лист. Всмотрелся в строчки, написанные знакомым летящим почерком адъютанта Аракчеева.
Потери противника и наши. Расход боеприпасов.
Цифры не укладывались в голове. Они были слишком… хорошими. Неестественно хорошими для войны.
— Читай вслух, — потребовал Николай, опираясь о край стола, чтобы не упасть.
Я перевернул страницу, находя раздел «Тактическое применение».
— «Докладываю о применении новой методики, прозванной в войсках „каруселью“. Сводные отряды егерей по сто стволов не занимают жесткой обороны. Они выбирают позицию в лесистой местности, параллельно движению французских колонн. Дистанция — предельная, семьсот сажен. Производится три, максимум четыре беглых залпа».
Я сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле.
— «Цели — исключительно командный состав и унтер-офицеры. После четвертого залпа, не дожидаясь ответной реакции, отряд немедленно снимается с позиции и уходит вглубь леса, на заранее подготовленный рубеж в одной версте позади. Пока противник разворачивает цепи вольтижеров, пока подтягивает артиллерию для обстрела пустого леса, егеря уже готовы встретить их на новом месте».
В мастерской повисла тишина. Николай медленно поднял голову от карты.
— Арифметика, — тихо сказал он. — Ты понимаешь? Это чистая арифметика.
Он начал загибать пальцы.
— Сто стволов. Четыре залпа. Четыреста пуль. Даже если попадает каждая третья… Это больше сотни человек. Сотня офицеров и сержантов, выбитых за несколько минут. Колонна встает. Управления нет. Солдаты в панике. А наши…
Он посмотрел в отчет.
— … потери нулевые. Ноль! Максим, они убивают их безнаказанно. Как на полигоне.
Я продолжил чтение. Следующий абзац описывал состояние врага.
— «Пленные показывают крайнюю степень деморализации. Среди французских солдат распространяются слухи о применении русскими нового секретного оружия — „беззвучных пушек“ или „адских машин“. Пуля Минье на излете не свистит, а звук выстрела с полутора верст в лесу почти не слышен. Смерть приходит без предупреждения. Офицеры падают, сраженные неведомой силой. Паника возникает мгновенно».
Николай подошел к карте. Он взял карандаш. Его рука больше не дрожала.
— Дай сюда сводку по столкновениям.
Я диктовал названия деревень и урочищ, а он ставил кресты.
— Усвятье. Три атаки отбиты. Остановлен авангард корпуса Богарне.
Крест.
— Гриднево. Колонна маршала Даву потеряла темп, встала на ночлег в поле, опасаясь входить в лес.
Жирный крест.
— Колоцкий монастырь. Выбит штаб кавалерийской дивизии.
Карта на глазах превращалась в кладбище французских амбиций. Линия наступления Великой Армии, которая раньше выглядела как мощный поток, теперь напоминала пунктир рваной раны. Они не шли. Они ползли, истекая кровью на каждом шагу.
— Мы изменили тактику войны, — голос Николая звучал глухо. — Мы больше не жжем землю, чтобы им нечего было есть. Мы уничтожаем людей. Точечно.
Он отложил карандаш и посмотрел на карту взглядом, от которого мне стало не по себе.
— Рентабельность, — вдруг произнес он слово, которое я как-то обронил в разговоре о станках. — Цена одного патрона — копейки. Цена убитого полковника — годы обучения и опыт. Мы размениваем свинец на их знания по самому выгодному курсу в истории.
Я перевернул последний лист отчета. Там, внизу, была приписка. Рукой самого графа Аракчеева. Почерк был рваным, нажим сильным, бумага почти прорвана пером.