«Эти люди — не солдаты. Это ангелы истребления, Ваше Высочество. Французские маршалы в бешенстве. Мюрат требует генерального сражения не ради победы, а чтобы прекратить этот кошмар на дорогах. Они хотят видеть врага в лицо, а не умирать от руки призраков».
— Ангелы истребления… — повторил Николай. — Аракчеев стал поэтом?
— Нет. Он просто испугался.
Я нашел глазами абзац про Гжатск.
— Слушайте вот это. «Под Гжатском егерский унтер-офицер Семен Артемов одним выстрелом выбил командира авангарда. Колонна встала. Двадцать тысяч человек топтались на месте полдня, пока старшие офицеры спорили, кто примет командование и как прочесывать лес. Полдня, Ваше Высочество! Одна пуля купила нам двенадцать часов для перегруппировки основной армии».
Я замолчал, чувствуя, как внутри похолодело.
Мое знание истории, мой надежный фундамент, трещал по швам. В том будущем, откуда я пришел, отступление к Москве было тяжелым, кровавым и горьким. Армия огрызалась, но пятилась.
Здесь же отступление превратилось в охоту. Мы не бежали. Мы заманивали зверя в коридор смерти, откусывая от него куски мяса на ходу. Французская армия не просто голодала — она теряла голову. Роты превращались в толпу, батальоны — в стадо без пастухов.
Николай повернулся ко мне. В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь пыльное окно, он казался отлитым из стали.
— Максим, — спросил он тихо, и вопрос этот повис в воздухе тяжелой гирей. — Если мы так режем их на марше, когда они еще полны сил… что будет, когда они упрутся в нашу основную армию?
Он не спрашивал о победе. Он спрашивал о бойне. О техничном, промышленном уничтожении, которое мы подготовили.
— Они упрутся в стену, — ответил я. — А с флангов их будут ждать наши «призраки».
В мастерскую, вместе со сквозняком, просочился новый слух. Он витал в коридорах дворца, его шепотом передавали лакеи.
Кутузов выбрал поле. Бородино.
Но слух был странным. Говорили, что Светлейший не спешит строить привычные редуты в центре для лобовой обороны. Говорили, что саперы валят вековые деревья на флангах, в Утицком лесу и у Старой Смоленской дороги. Что они готовят не укрепления, а позиции. Сектора обстрела. Гигантский полигон длиной в пять верст.
Я посмотрел на карту. На кресты, отмечающие путь Наполеона.
Величайший полководец Европы шел в ловушку. Он думал, что идет за славой, за ключами от Москвы, а шел в капкан, из которого нет выхода. И этот капкан сконструировал не Кутузов и не Барклай. Его собрали здесь, в пыльной мастерской, руками шестнадцатилетнего мальчика и кучки тульских мастеров.
Мне стало страшно.
Не за Россию. За нее я был спокоен как никогда.
Мы знали, что это случится сегодня. Это знание не требовало телеграфа или сигнальных костров — оно вибрировало в самой земле.
Николай не находил себе места. Он метался по мастерской от окна к карте, от карты к верстаку, хватался за инструменты и тут же бросал их. Его сапоги выбивали по доскам нервную дробь.
— Почему они молчат? — в сотый раз спрашивал он, глядя на часы. — Уже полдень. Там, под Бородино, сейчас самый ад. Почему я ничего не чувствую?
— Вы не экстрасенс, Ваше Высочество, — ответил я, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя у самого внутри всё сжалось в тугой комок. Я сидел на табурете и вертел в пальцах бракованную пулю. — Расстояние съедает звук.
— Расстояние… — выплюнул он. — Семьсот верст. Я должен быть там! Рядом с Багратионом!
В этот момент дверь распахнулась.
На пороге, пошатываясь, стоял личный адъютант Аракчеева, полковник с лицом, серым от дорожной пыли и бессонницы. Он выглядел так, будто прошел пол-России пешком.
Он не вошел — ввалился.
Николай подскочил к нему, забыв об этикете.
— Говорите! — крикнул он, хватая полковника за плечи, чтобы тот не упал. — Что с армией? Мы отступаем? Москва?
Полковник тяжело дышал, пытаясь набрать воздуха в легкие, сожженные бешеной скачкой. Он молча сунул руку за отворот мундира и вытащил пакет, заляпанный грязью. Печать была сломана.
— Писано… в седле, — прохрипел он. — Сам граф диктовал. С поля.
Николай рванул пакет. Бумага затрещала.
Я подошел ближе, заглядывая через плечо Великого Князя. Строчки прыгали, чернила местами смазались, но смысл проступал сквозь хаос букв пугающе отчетливо.
Это была не реляция о победе. И не сообщение о трагедии. Это был отчет патологоанатома, вскрывавшего еще живое тело врага.
Глава 8
— «Кутузов отказался…» — голос Николая сорвался на фальцет. Он сглотнул и начал читать снова, уже громче. — «Кутузов отказался принимать бой по диспозиции Бонапарта. Центр оставлен пустым. Редут Раевского занят лишь номинально — для приманки. Основные силы отведены на фланги, под прикрытие лесных массивов и оврагов».