Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Старый Лис сделал это. Он не стал играть в благородство и стенку на стенку. Он построил капкан.
— «Французские колонны, — продолжал читать Николай, и его глаза расширялись с каждой строкой, — двинулись на центр плотными массами, рассчитывая проломить оборону ударом кулака. Артиллерия молчала до последнего. Когда дистанция сократилась до восьмисот сажен, заработали сводные егерские полки».
Николай опустил лист и посмотрел на меня. В его взгляде был дикий, почти безумный восторг.
— Восемьсот сажен, Макс! Они даже не развернулись в боевой порядок!
Он снова уткнулся в текст:
— «Колонны встали. Продвижение невозможно. Офицерский состав выбивается первыми же залпами. Управления нет. Маршалы Ней и Даву пытаются перестроить войска под огнем, но приказы отдавать некому — адъютанты и командиры батальонов уничтожаются при попытке возглавить атаку. „Великая Армия“ топчется на месте, представляя собой идеальную мишень для сосредоточенного огня фланговых батарей».
Я закрыл глаза и представил эту картину.
Тысячи людей в нарядных синих мундирах, с плюмажами и золотым шитьем, идут вперед под бой барабанов. Они привыкли, что враг ждет их впереди, в штыковую. Они готовы умирать в рукопашной.
Но врага нет. Есть только лес по бокам и далекие холмы. И вдруг, без грома пушек, без дыма мушкетов, их офицеры начинают падать. Один за другим. Молча. Как подкошенные невидимой косой.
— «Пехота Барклая и Багратиона в штыковую не пошла», — читал дальше Николай, и голос его дрожал от возбуждения. — «Потери линейных полков минимальны. Наша пехота стоит в резерве, наблюдая, как артиллерия и стрелки перемалывают живую силу противника. Французы не могут ни атаковать — некому вести, ни отступить — сзади напирают свои же резервы, создавая чудовищную давку».
Это был крах военной доктрины XIX века. Наполеон привел с собой машину для ближнего боя, таран, созданный сокрушать стены. А Кутузов, с нашей подачи, превратил поле боя в тир.
— А Мюрат? — спросил я хрипло. — Кавалерия?
Николай перевернул страницу. Руки его тряслись так, что бумага ходила ходуном.
— «Попытка прорыва кавалерийского корпуса Мюрата захлебнулась. Егеря перенесли огонь на конный состав. Перед позициями образовались завалы из убитых и раненых лошадей высотой в человеческий рост. Следующие эскадроны не смогли преодолеть этот барьер и были расстреляны картечью с флангов в упор».
Перед глазами встала жуткая картина: гора дымящегося мяса, ржание умирающих животных, и лучшие кирасиры Европы, зажатые в этой кровавой каше, не способные ни перепрыгнуть, ни развернуться.
Николай поднял голову. Его лицо горело лихорадочным румянцем.
— Они не герои, Максим! — выкрикнул он, ударив кулаком по столу. — Ты слышишь? Они больше не герои! Они мишени! Просто мишени в ярких мундирах!
Он схватил карандаш и метнулся к карте.
— Вот здесь! — он жирно обвел поле перед Семеновским. — Мы превратили это поле в мясорубку. Без героизма. Без знамен. Просто физика и баллистика, как ты и говорил!
Адъютант, всё это время стоявший у двери и жадно пьющий воду прямо из плошки, вдруг подал голос:
— К вечеру они побежали, Ваше Высочество.
Мы оба обернулись к нему.
— Это был не отход, — полковник вытер губы рукавом. — Это было бегство. Они бросали раненых, бросали пушки. Поле завалено телами в три слоя. А наша армия… — он криво усмехнулся, — … наша армия стоит на тех же позициях, где и утром. Мы даже резервы не вводили. Гвардия простояла под ружьем весь день, не сделав ни выстрела.
Я взял отчет из рук Николая и нашел глазами цифры в конце.
«Предварительная оценка потерь: неприятель — до пятидесяти тысяч убитыми и ранеными. Наши потери — около пяти тысяч, преимущественно от огня дальнобойной артиллерии французов».
Один к десяти.
Эта цифра ударила меня сильнее, чем все описания боя. В моей истории, в той реальности, откуда я пришел, Бородино было кровавой ничьей. Трагедией, где русская армия умылась кровью, чтобы обескровить зверя.
Здесь зверя не обескровили. Ему вырвали хребет.
— Москвы не будет, — тихо сказал я.
Николай посмотрел на меня, не понимая.
— Чего не будет?
— Пожара, — тихо буркнул я, и добавил уже громче. — Они не дойдут. У Наполеона просто нет армии, чтобы идти дальше. Потерять пятьдесят тысяч за день, не нанеся урона врагу… Это конец. Его гвардия деморализована.