Началось то, что историки моего времени назвали бы «Великим отступлением», но в этой реальности оно мгновенно превратилось в катастрофу библейского масштаба.
Русская армия не давала французам передышки. Кутузов, верный своей новой тактике, так и не дал генерального сражения в классическом понимании. Зачем бросать полки в лобовую атаку, если враг и так умирает на марше?
Мы открыли сезон охоты.
Старая Смоленская дорога превратилась в тир длиной в четыреста верст.
Егерские команды, пополнив боезапас из складов, работали в три смены. Они не вступали в бой. Они просто сопровождали французские колонны, двигаясь параллельно по лесам, как стая волков сопровождает больного лося.
Офицеры писали нам с фронта письма, которые было страшно читать на сытый желудок.
«Дорога усеяна не телами солдат, погибших в бою, а трупами людей, сраженных на ходу», — писал командир 3-го егерского полка. — «Французы бросают обозы не потому, что лошади пали, а потому, что некому править. Любой, кто садится на козлы или берет в руки офицерский жезл, живет не более пяти минут. Они идут, вжав головы в плечи, боясь смотреть в сторону леса. Это уже не армия, Ваше Высочество. Это стадо, которое гонят на убой невидимые пастухи».
Николай читал эти строки вслух, и его лицо каменело.
— «Коридор смерти», — произнес он, глядя на карту. — Мы построили им коридор, из которого нет выхода.
Он взял карандаш и начал зачеркивать французские корпуса.
— Корпус Даву — перестал существовать как боевая единица. Корпус Нея — потерял всю артиллерию. Гвардия… — он запнулся. — Гвардия сохраняет порядок, но тает по тысяче человек в день.
Шестьсот тысяч человек перешли Неман в июне.
К Березине в ноябре подходила жалкая тень. Мы считали их каждый вечер, сводя дебет с кредитом в нашей «книге войны».
— Пятьдесят тысяч, — констатировал Николай, откладывая счеты. — Максимум. И это с учетом тех, кто присоединился к ним по дороге из гарнизонов.
В мастерской воцарилась сюрреалистическая атмосфера. За окном падал мягкий петербургский снег, в печи уютно трещали дрова, пахло свежезаваренным чаем и сдобными булками от Аграфены Петровны. А мы сидели и обсуждали уничтожение величайшей военной машины в истории человечества, словно решали сложную задачу по сопротивлению материалов.
— Конструкция не выдержала, — сказал я, вертя в руках циркуль. — Мы выбили несущие балки — офицеров и снабжение. Здание рухнуло под собственным весом.
Николай посмотрел на меня долгим и немигающим взглядом.
— А знаешь, что самое страшное, Максим?
— Что?
— Что мы не устали.
Он встал и подошел к окну.
— Россия не устала. Посмотри на это. — Он обвел рукой воображаемое пространство за стенами дворца. — Города целы. Москва стоит, златоглавая и нетронутая. Казна не пуста. Мы не потратили миллионы на восстановление городов после Наполеона. Наши рекрутские наборы… они почти все вернутся домой.
Я вздрогнул. В моем времени победа 1812 года была пирровой. Страна была разорена, демография подорвана, Москва лежала в руинах. Эта победа аукалась России еще полвека.
Здесь же мы выходили из войны бодрыми, злыми и богатыми.
— Это меняет всё, — тихо сказал я. — Мы сохранили ресурс.
Николай резко обернулся. В его глазах горел тот самый опасный огонь, который я видел, когда он впервые взял в руки штуцер. Огонь всемогущества.
— Это не мороз, Максим. И не русские пространства. Все эти сказки про «Генерала Зиму» пусть оставят для французских мемуаров. Это сделали мы. Здесь. В этой комнате.
Он ударил ладонью по верстаку.
— Технология победила судьбу. Мы доказали, что ум и точный расчет сильнее гения Бонапарта и его счастливой звезды. Мы сломали хребет року, просто вовремя сделав новое оружие.
Мне стало не по себе. Шестнадцатилетний мальчик вдруг почувствовал себя равным богам. Он уверовал в то, что инженерный подход может решить любую проблему, даже проблему мирового господства.
В этот момент дверь скрипнула, и фельдъегерь внес очередной пакет. Личный. С личной печатью графа Аракчеева.
Николай вскрыл его нетерпеливо.
Письмо было коротким, но каждая буква в нем весила больше, чем пушечное ядро.
'Ваше Императорское Высочество,
Смею доложить, что наука ваша спасла седины старцев и жизни юношей. Те методы, кои вы с достойным упорством внедряли вопреки косности генералитета, ныне признаны единственно верными. Государь Император изволил заметить, что победа сия есть триумф новой русской мысли. Я уже подал прошение о награждении отличившихся мастеров и учреждении постоянных стрелковых школ по вашему образцу.