Я глубоко вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как он обжигает легкие. Здесь всё было настоящим. Холод, опасность и ответственность.
— Ну что, Макс, — прошептал я в темноту, и пар вырвался изо рта белым облачком. — Время идёт. Ты жив. При должности. И план есть. Для попаданца без магии и роялей в кустах — очень даже неплохой результат.
Я поправил воротник и шагнул в снег, направляясь к своему флигелю.
Глава 2
Небо над Петербургом напоминало стираную портянку, из которой бесконечно сочилась ледяная морось, превращая снег в грязно-серую кашу. Но настроение в мастерской было еще хуже погоды.
Николай ворвался ко мне не как ученик и даже не как Великий Князь. Он влетел как вестовой, принесший дурную весть, от которой волосы встают дыбом даже у бывалых. Дверь грохнула о стену, едва не слетев с петель, и Кузьма, дремавший у печи, подскочил, уронив кочергу.
— Читай! — Николай швырнул на верстак смятый лист бумаги.
Я аккуратно разгладил документ. Это была копия депеши, написанная торопливым писарским почерком, с пометками «Срочно» и «В собственные руки графа Аракчеева».
«Агентура в Варшаве доносит: движение французских корпусов к Висле приняло характер необратимый. Замечено сосредоточение понтонных парков. Интендантские склады ломятся от провианта. По самым скромным подсчетам, Бонапарт собрал под ружье не менее четырехсот тысяч штыков и сабель только в первом эшелоне…»
Я поднял глаза на Николая. Он стоял посреди мастерской, бледный, с горящими глазами, и его грудь ходила ходуном, словно он лично бежал с донесением от самой Варшавы. Под мышкой он сжимал тубус с картами.
— Началось, — выдохнул он. — Максим, это война. Не дипломатические маневры, не бряцание оружием. Это вторжение. Четыреста тысяч! Ты понимаешь, что это значит?
Я понимал. Я знал это лучше, чем любой аналитик Генерального штаба. Я знал даты, маршруты, знал, что будет под Смоленском и что — под Бородино. Но сейчас я должен был сыграть удивление и тревогу.
— Висла… — протянул я, делая вид, что взвешиваю информацию. — Это серьезно. Если они тащат понтоны, значит, рассчитывают на быстрые переправы.
Николай рывком выдернул карту из тубуса и расстелил её прямо поверх наших чертежей гальванических ванн, смахнув на пол угольный карандаш.
— Смотри! — его палец, дрожащий от напряжения, уткнулся в карту. — Вот Варшава. Вот Висла. Если они пойдут здесь… Даву, Ней, Мюрат со своей кавалерией… Они могут ударить клином на Вильно. Разрезать нас. Барклай будет вынужден отходить, иначе его просто сотрут в порошок.
Я смотрел на карту. Он всё правильно понял. Мальчишка, который еще не нюхал пороха, интуитивно уловил суть наполеоновской стратегии: концентрация сил на узком участке и сокрушительный удар.
— А Багратион? — спросил я, проверяя его. — Что будет со второй армией?
— Его отрежут! — почти выкрикнул Николай. — Бонапарт бросит корпуса Жерома и Понятовского ему наперерез. Петру Ивановичу придется драпать через болота, чтобы соединиться с Барклаем. Господи, Максим, это же катастрофа! У нас нет столько людей на границе!
В мастерской повисла тяжелая тишина. Только слышно было, как сопит Кузьма, переводя испуганный взгляд с меня на Николая.
— У нас есть пространство, — тихо сказал я. — И время. Наполеон привык бить быстро, в одной генеральной битве. А если мы не дадим ему этой битвы? Сразу?
Николай посмотрел на меня как на сумасшедшего.
— Отступать? Отдать пол-империи без боя? Ты понимаешь, что скажет дворянство? Что скажут в полках?
— Пусть говорят, что хотят. Главное — сохранить армию. Земли много, солдат мало.
Николай схватился за голову, начав мерить шагами тесное пространство мастерской. Сапоги стучали по доскам пола, как метроном, отсчитывающий последние мирные дни.
— Я должен быть там, — вдруг резко остановился он, повернувшись ко мне. Лицо его стало взрослым, совсем не таким, каким я привык его видеть за учебниками. — Я Романов. Мой брат там, Константин там… Я не могу сидеть здесь, пока враг топчет нашу землю. Я пойду к Александру. Я буду проситься в действующую армию.
Внутри у меня всё похолодело. Этого я боялся больше всего. Историческая правда была на моей стороне — в моей реальности пятнадцатилетнего Великого Князя на войну не пустили. Но история — дама капризная, и мое присутствие могло уже изменить расклады. Одно неосторожное слово, одна лишняя эмоция — и мальчишка окажется в гуще мясорубки, где шальное ядро не разбирает титулов.
— Ваше Высочество, — начал я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это… благородный порыв. Достойный мужчины. Но подумайте холодно. Как инженер.