— Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество! — рявкнули они так, что с крыши вспорхнули голуби.
Мы пошли по цехам.
То, что я увидел, заставило меня испытать гордость пополам с шоком.
Это был не 1813 год. Это был стимпанк.
В огромном цеху стоял гул. Десять токарных станков, приводимых в движение водяным колесом (систему ременных передач Потап, видимо, подсмотрел на моих чертежах и доработал сам), вращали ствольные заготовки. Стружка летела фонтанами.
Люди работали споро, без суеты. Каждый знал свое движение. Конвейер.
— Пятьсот душ, — орал мне на ухо Потап, перекрывая шум. — В три смены! Ночью при свечах пашем!
Но самое интересное было в отдельном кирпичном здании с узкими окнами. Гальваника.
Там пахло кислотой и какой-то сладковатой химией. В деревянных ваннах, обшитых свинцом, в мутной жиже висели гроздья деталей. От них к батареям (огромным, составленным из сотен банок) тянулись медные провода.
— Омеднение, — пояснил мастер цеха, молодой парень с умными глазами. — Замки не гниют. Два часа — и пленка как влитая.
Николай ходил между ваннами, как завороженный. Он трогал провода, смотрел на пузырьки газа, поднимающиеся от электродов.
— Это будущее, Макс, — прошептал он мне. — Настоящее будущее. Не на бумаге, а в железе.
Вечером, на ужине у губернатора, он был молчалив. Но когда мы вернулись в отведенные нам покои, он взорвался.
— Мало! — он начал мерить шагами комнату. — Восемьдесят стволов в месяц — это мало! Нам нужно двести! Триста!
— Ваше Высочество, людей не хватит. И станков.
— Найдем! Купим! Выпишем из Англии, если надо! Ты видел их глаза? Мастеров? Они готовы горы свернуть. Им только дай волю и деньги.
— С деньгами сложнее.
— Я напишу Александру. Пусть дает казенные кредиты. Это не трата, это инвестиция! А система обучения? Стрелки! У нас нет единой школы! Егеря учатся кто во что. Нам нужен полигон. Центральный. Здесь? Или под Петербургом?
Я смотрел на него и понимал: мальчик-мечтатель умер. Родился администратор, не терпящий возражений. Он увидел работающий механизм и захотел масштабировать его на всю империю.
Весна 1813 года. Европа.
Русская армия перешла границы не как освободитель-оборванец, а как асфальтовый каток. Сытая, одетая, вооруженная по последнему слову моей «альтернативной техники».
Донесение о битве при Лютцене я читал три раза.
В моей памяти Лютцен был тяжелым, вязким сражением, где Наполеон тактически переиграл союзников, но не смог их добить из-за нехватки кавалерии.
Здесь всё пошло не так.
«Егерский полк Литовского корпуса, скрытно выдвинувшись во фланг французской позиции у деревни Гросс-Гершен, открыл беглый огонь по штабу маршала Нея. Дистанция — 800 шагов. В течение нескольких минут были выбиты все старшие офицеры штаба. Управление корпусом было потеряно. Ней лично пытался восстановить порядок, но был ранен в плечо и эвакуирован. Французская контратака захлебнулась, не начавшись».
Но добила меня другая фраза.
«По показаниям пленных, сам император Наполеон находился на наблюдательном пункте у Каи. Внезапно его адъютант Дюрок был убит пулей, прилетевшей с немыслимой дистанции. Император был вынужден спешно покинуть высоту, опасаясь за свою жизнь».
Снайпер. Они чуть не сняли Наполеона.
Если бы пуля прошла на полметра левее… История Европы могла бы закончиться в этом мае. Я почувствовал холодок. Мы вмешиваемся в ткань времени грубыми пальцами, и пока нам везет. Но удача — дама капризная.
Лейпциг. Октябрь.
«Битва народов». Самое грандиозное побоище эпохи.
В моей реальности это была мясорубка на три дня. Здесь она закончилась за полтора.
Союзники имели численное преимущество, но главное — у них был «русский фланг». Сектор, куда французы просто боялись соваться. Любая попытка атаковать русские позиции натыкалась на стену свинца задолго до дистанции картечного выстрела.
Доклад Витгенштейна был краток: «Противник деморализован. Французская гвардия отказывается наступать на участки, обороняемые егерскими полками. Наполеон отступает. Армия его перестала существовать как организованная сила».
Аракчеев прислал подарок через месяц.
В длинном ящике лежали два ружья. Французский мушкет образца 1777 года — грубый, с обгоревшим прикладом. И наш штуцер — чистый, ухоженный и хищный. Они были связаны красной лентой.
Записка гласила: «Прошлое и будущее. Одно мертво, другое диктует волю. Для вашего музея, фон Шталь. С уважением к вашему предвидению».
Я повесил их на стену в мастерской. Крест-накрест. Как символ того, что мы сделали.