— Максимка, — зашептала она, косясь на Николая, который снова углубился в карту. — Тут такое бают… Матвей-то Иванович, Ламздорф наш, совсем умом тронулся на радостях.
— Что, опять кого-то выпорол?
— Если бы. Книжку пишет! Мемуары!
Николай фыркнул, не отрываясь от бумаги.
— И что там? «Наука пороть»? Или «Искусство линейки и чернильного пятна»?
— Хуже, кормилец. Он там пишет, что это он из вас, Ваше Высочество, человека сделал. Что это его суровость «выковала стальной характер победителя». Мол, если б не он, выросли бы вы мягкотелым либералом, и никакой победы бы не было. Герой-воспитатель, тьфу!
Мы переглянулись и расхохотались. Нервно и громко. Это было смешно и противно одновременно. Старый садист, который годами ломал психику ребенку, теперь примазывался к триумфу.
— Черт с ним, — отмахнулся Николай, вытирая выступившие слезы. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. Главное, что от меня он отстал.
На следующий день меня нашел Сперанский. Вернулся по высочайшему повелению раньше срока — триумфатору Александру понадобились умные головы для обустройства мира.
Мы встретились в парке Павловска. Липы уже оделись в зелень, и воздух был густым от запаха сирени. Михаил Михайлович постарел, осунулся, но глаза за стеклами очков остались теми же — пронзительными и быстрыми.
Он не стал тратить время на светские реверансы.
— Вы совершили чудо, мсье фон Шталь, — сказал он, меряя шагами аллею. Трость стучала по гравию. — Техническое чудо. Но вы понимаете, что вы нарушили равновесие?
— В чем именно?
— В конструкции Империи. Вы дали ей мускулы Геракла, но кости у нее остались от чахлого подростка. Административная система, суды, налоги — всё это ветхое, петровских времен. А теперь на этот гнилой скелет вы навесили броню великой державы.
— Она может не выдержать веса?
— Она рухнет! — Сперанский резко остановился. — Крепостное право, которое мы с вами деликатно называем «сложившимся порядком», было терпимо для аграрной страны на задворках Европы. Но для гегемона, диктующего волю Парижу? Это нонсенс.
Мы говорили три часа. О выкупе земли, о волостных судах и о разделении властей. Сперанский сыпал проектами, которые в моей истории пролежали под сукном полвека. Здесь и сейчас, они казались единственным спасательным кругом.
— Император меняется, — заметил Сперанский напоследок, глядя на закат. — Вы заметили? Раньше он играл в либерала. Теперь он играет в пророка.
Я кивнул. Александр Благословенный. Спаситель Европы.
Он все чаще уединялся с монахами, говорил о Божьем промысле. Победа над Антихристом-Наполеоном утвердила его в мысли, что он — инструмент в руках Господа. И это пугало. С мистиком нельзя договориться языком цифр. Мистик слушает голоса, а не доклады министра финансов.
И была еще одна проблема. Внешняя.
Франция.
Англичане и австрийцы обобрали её до нитки. Контрибуции, потеря колоний, восстановление Бурбонов, которых народ ненавидел. Франция была не просто повержена — она была унижена. К нам подошел Николай.
— О чем беседуете? — Спросил он, здороваясь с Михаилом Михайловичем.
— О том, что мы создаем монстра, — сказал я Николаю. — Вспомните Париж. Что с ним сейчас? Они голодают. Их гордость растоптана.
— Они это заслужили, — жестко ответил Николай.
— Ни один народ не заслуживает того, чтобы его загоняли в угол. Униженная нация — это пороховая бочка. Пройдет десять, двадцать лет… и они захотят реванша. И на этот раз это будет не благородная война маневров, а война на уничтожение.
Николай задумался.
— И что ты предлагаешь? Простить им долги?
— Дать им торговать. Не душить тарифами. Пусть они работают, а не точат ножи в подвалах. Победитель должен быть великодушен, иначе он растит своего будущего убийцу.
Но меня не услышали.
Вена и Лондон делили пирог, и крошки со стола Франции не полагались.
Александр на словах был за «Священный союз» монархов, за мир и братство во Христе. Но на деле Россия стала пугалом. Слишком сильная и огромная. Слишком эффективная.
Английские газеты уже рисовали карикатуры: русский медведь, накрывший лапой Европу. Дипломаты в Вене шептались по углам. Вчерашние союзники косились на наши полки с плохо скрываемым ужасом.
— Коалиция, — сказал я себе, сидя в мастерской и глядя на эти карикатуры. — Крымская война может начаться раньше. Гораздо раньше. Только вместо Севастополя целью будет вся наша новая промышленность.
На пороге появился Потап.
Наш тульский левша примчался из Тулы сам не свой. Влетел в мастерскую, едва не запнувшись о порог, и плюхнулся на стул, вытирая пот со лба.