— Беда, Максим, — выдохнул он. — Шпионы.
— Где?
— На заводе! Поймали одного. Вроде купец, по торговому делу приехал, а сам к мастеру нашему, Игнату, подкатывал. Золото сулил.
— За что?
— За секрет нарезки. И за состав свинца для пуль. Говорит, в Англии за такой рецепт дом дают и пенсию пожизненную.
Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Промышленный шпионаж. Добро пожаловать в новый век, господа. Секрет полишинеля перестал быть секретом. Англичане поняли, в чем сила русских, и решили не изобретать велосипед, а украсть его.
— Что с купцом? — спросил Николай, входя в к нам. Он услышал последние слова.
— А что с ним станется? — хмыкнул Потап. — Сдали жандармам. Но он, шельма, паспорт британский показал. Консул теперь шум поднимет.
— Пусть поднимает, — Николай подошел к окну. — Это война, господа. Тихая война. Они не могут победить нас на поле боя, так пытаются украсть наши мозги.
Он повернулся ко мне.
— Макс, мне нужен список.
— Какой список?
— Технологии. Всё, что нужно, чтобы мы оставались первыми. Не на год, не на два. На десять лет. Что ты говорил? Пароходы и железные дороги? Телеграф? Что там у тебя в голове ещё припрятано?
Я сел за стол и взял чистое перо.
Технологический рывок. Звучит красиво.
Я начал писать.
1. Паровой флот. Парус уходит. Нужны колесные пароходы, а лучше — винтовые.
2. Железные дороги. Связать Петербург, Москву и Урал. Логистика — это кровь войны и торговли.
3. Химия. Новые пороха. Удобрения.
4. Сталь. Не тигельная, поштучная, а массовая.
Я писал и чувствовал, как волосы встают дыбом. Я знал названия и понимал принципы. Бессемеровский процесс. Мартен. Винт Архимеда. Телеграф Морзе.
Но я не знал деталей.
Какая температура в конвертере Бессемера? Какой состав футеровки печи? Какой шаг резьбы у гребного винта эффективнее?
Моя память была похожа на библиотеку, где от книг остались только корешки с названиями. Я мог сказать что делать, но как именно — мне придется изобретать заново, методом тыка, ошибок и взрывов.
Мои знания иссякали. «Магия попаданца» заканчивалась. Дальше начиналась грязная и рутинная работа человека, который знает цель, но не видит дороги.
— Хватит на сегодня, — Николай положил руку мне на плечо.
Мы подошли к окну. Закатное солнце заливало Петербург расплавленным золотом. Шпиль Адмиралтейства горел, как свеча. Нева несла свои воды к заливу, спокойная и величественная, равнодушная к нашим страхам и амбициям.
Город был прекрасен. И он был наш. Не сожженный, не сданный, не разоренный.
— Что будет дальше, — тихо спросил Николай, глядя на крыши домов. — Что нужно делать, чтоб сохранить Россию?
Он повернулся ко мне.
— Теперь самая сложная часть, Ваше Высочество. Теперь вам нужно выиграть мир. Сделать так, чтобы победа не стала проклятием. Чтобы народ, который спас Европу, не остался рабом в собственной стране.
Он сжал подоконник.
— И это, боюсь, будет потяжелее, чем Бородино. Там враг был в синем мундире. А здесь враг — это наша собственная лень, жадность и глупость.
Я посмотрел на него и вдруг впервые за всё время почувствовал не тревогу, а спокойствие.
Он справится. Или мы погибнем, пытаясь.
— Выиграем, Ваше Высочество, — ответил я. — У нас просто нет другого выхода. Мы — инженеры. А инженеры не верят в безвыходные ситуации. Они строят мосты.
Солнце село, и над городом начали зажигаться первые звезды. Мирные звезды над могучей и прекрасной империей, которая стояла на перепутье веков.
Император Александр вернулся из Европы другим. Я помнил его триумфатором на белом коне, въезжающим в Париж под дождём из цветов. Тот Александр был живым, светящимся, земным полубогом. Нынешний Александр напоминал монаха, по ошибке надевшего мундир с эполетами.
Я наблюдал за ним во время приёма в Зимнем. Он стоял у окна, спиной к залу, полному блестящих мундиров и обнажённых плеч. На столе перед ним лежала стопка папок с красными ленточками — доклады министров, сметы, проекты. Но он смотрел сквозь стекло, на серую невскую воду. Рядом, на маленьком ломберном столике, лежала не карта империи, а Библия, заложенная бархатной тесьмой.
Баронесса Крюденер и её мистические проповеди сделали то, чего не смогли сделать сто батарей Наполеона — они оглушили царя. Он часами рассуждал о «христианском братстве народов», о священной миссии монархов и небесном Иерусалиме. Земной Иерусалим, с его грязными дорогами и казнокрадством, интересовал его всё меньше.