— Видишь Меттерниха? — шепнул мне Николай, кивнув в сторону австрийского посланника.
Канцлер Австрийской империи стоял в углу, сжимая бокал шампанского так, будто хотел его раздавить. Улыбка на его губах была приклеенной.
— Вижу, Ваше Высочество. Выглядит так, словно проглотил ежа, но этикет запрещает поморщиться.
— Ещё бы, — усмехнулся Николай. — Брат придумал «Священный Союз». Красивая идея: все монархи Европы братья во Христе. Только вот у Старшего Брата — миллион штыков и лучшая артиллерия в мире. Меттерних понимает, что в этом «братстве» Россия не равный партнёр, а гегемон. И ему от этого очень неуютно.
— Гегемония стоит дорого, — заметил я. — Надеюсь, мы выставим счёт за охрану европейского покоя.
Николай резко повернулся ко мне. В его девятнадцать лет он уже умел смотреть так, что хотелось выпрямить спину и втянуть живот.
— Мы выставим счёт, Макс. Но не золотом. Технологиями.
На следующий день я получил назначение. Никаких торжественных грамот. Просто приказ по военному ведомству: Великий Князь Николай Павлович назначался генерал-инспектором инженерных войск. А некий господин фон Шталь — техническим секретарём новообразованной «Комиссии по улучшению инженерного вооружения».
Звучало скучно. Канцелярская пыль, скрип перьев и зелёное сукно. Но для Николая слово «инженер» в титуле было не формальностью. Это была программа. Манифест.
Мы сидели в его новом кабинете в Михайловском замке. Просторная комната, на стенах которой, вместо портретов предков висели чертежи крепостей и схемы наших штуцеров.
— Секретарь — это для отвода глаз, — сказал Николай, расстилая карту промышленных округов. — Мне не нужно, чтобы ты переписывал бумажки. Мне нужно, чтобы ты был моими глазами на заводах. У нас карт-бланш, Макс. Или мы перестроим эту махину, или она заржавеет окончательно.
Я кивнул. Работа предстояла грязная, но понятная. Гораздо понятнее, чем мистические откровения государя.
Однако у нашего энтузиазма был один очень влиятельный и очень опасный ограничитель.
Глава 11
Граф Аракчеев пригласил меня «на чай».
В его доме возле дворцовой площади царил порядок, от которого сводило зубы. Каждая вещь знала своё место и боялась его покинуть. Дорожки в саду были выметены до последней песчинки, деревья подстрижены под линейку.
Алексей Андреевич встретил меня в кабинете, где на столе не было ни одной лишней бумажки. Чашка чая стояла ровно посередине блюдца.
— Садитесь, фон Шталь, — сказал он тихим голосом. — Слышал о вашем назначении. Поздравляю. Дело полезное.
Он отхлебнул чай, не издав ни звука.
— Государь нынче… утомлён, — продолжил он, глядя на меня своими водянистыми, ничего не выражающими глазами. — Мирские заботы тяготят его душу. Ему нужен покой для молитвы. А нам с вами нужно беречь империю.
Я молчал. С Аракчеевым лучше молчать и слушать.
— Я строю новую армию. Военные поселения. Солдаты-землепашцы. Это будет опора трона, — он произнёс это с фанатичным блеском, на секунду прорвавшимся сквозь ледяную маску. — Самоокупаемость. Дисциплина и порядок.
Он подался вперёд.
— Занимайтесь своими железками, фон Шталь. Учите Великого Князя крутить гайки. Но не лезьте в устройство армии. Не сбивайте Николая Павловича с пути истинного. Мои поселения — это воля Государя. А воля Государя священна. Вы меня поняли?
— Предельно, ваше сиятельство. Механика — мой единственный интерес.
— Вот и славно. Пейте чай, он остывает.
Чай был безвкусным, словно дистиллированная вода.
Вскоре Николай потащил меня в инспекционную поездку под Новгород. Посмотреть на «чудо Аракчеева» своими глазами.
То, что мы увидели, превзошло мои самые мрачные ожидания. Это был не порядок. Это была некрофилия, возведённая в ранг государственной политики.
Деревни стояли вытянутые в струнку. Дома — одинаковые. Ни соринки, ни кустика, выбивающегося из ряда. И тишина. Мёртвая, ватная тишина, какую не встретишь в живой русской деревне.
Мы ехали по главной улице. Крестьяне в мундирах пахали землю. Не вразнобой, как привыкли веками, а строем. Под барабан. Унтер-офицер стоял на меже и считал такты. Раз-два, навались. Раз-два, поворот.
Женщины в одинаковых сарафанах шли к колодцу шеренгой. Даже дети не бегали и не играли в лапту. Они маршировали. Маленькие, стриженые наголо рекруты с деревянными палками вместо ружей.
— Господи, — прошептал Николай, не отрываясь от окна кареты. Лицо его побелело. — Это же…
— Эффективность, Ваше Высочество, — горько сказал я. — То, о чём мечтал граф. Человек-функция.