Якоби покраснел, но глаз не опустил. Наш человек.
— Штабс-капитан Демидов. Уральская кость. Металл чувствует лучше, чем собственную жену, — второй, плечистый и спокойный, коротко кивнул.
— И прапорщик Чижов. Математик. Считает быстрее, чем я думаю.
Я оглядел пополнение.
— Ну-с, господа офицеры. Добро пожаловать в ад. У нас тут грязно, шумно, и иногда взрывается. Экзамен.
Я взял мел и набросал на грифельной доске схему чугунной балки под нагрузкой.
— Рассчитать предел прочности. Время пошло.
Якоби схватил перо. Скрип, скрип. Три минуты.
— Готово.
Демидов возился дольше. Десять минут. Основательно, проверяя каждую цифру.
А Чижов… Чижов смотрел на доску, не шевелясь.
— Вы уснули, прапорщик?
— Нет, — он наконец подошел к доске. — Ваша задача некорректна, господин старший механик.
— Неужели?
— Вы не учли температурное расширение. Если балка в цеху при литье, и если она на морозе — это две разные балки.
Он взял у меня из рук мел и быстро написал на доске.
— Вот формула с поправкой на коэффициент.
Я посмотрел на формулу. Изящная и красивая.
— Приняты. Все трое.
Так началась наша двойная жизнь.
Официально «Лаборатория» клепала для армии шанцевый инструмент, улучшенные оси для лафетов и прочую скучную механику. Отчеты шли в министерство ровными стопками, интенданты были счастливы.
Но за закрытыми дверями, куда вход был только по пропускам с личной подписью Николая, творилось будущее.
Мы ввели режим секретности такой, что Тайная канцелярия удавилась бы от зависти. Журналы прошиты, пронумерованы и опечатаны. Чертежи — в сейф. Подписка о неразглашении — кровью (шутка, но взгляд Николая при этом был такой, что лучше бы кровью).
Потап, которого я назначил «начальником цеха», взял шефство над молодыми инженерами.
Это было забавно наблюдать. Седой бородатый мужик в фартуке и лощенный офицер с логарифмической линейкой склонялись над куском раскаленной стали.
— Смотри, барин, — гудел Потап. — Цвет видишь? Вишневый пошел. Рано. Жди, пока станет как закат перед грозой. Вот тогда и бей.
Книжная наука сплеталась с вековым чутьем. И это давало поразительные результаты.
Нашей главной целью стал капсюль.
Кремень — это прошлое. Осечки, дождь и медленная перезарядка. Европа уже баловалась с ударными составами, но всё это было кустарщиной. Нам нужен был надежный и дешевый медный колпачок с гремучей ртутью.
Я знал принцип. Формула гремучей ртути — фульминат. Громкое слово в прямом и переносном смысле. Но дьявол, как всегда, крылся в деталях производства.
Главным по «грому» стал Якоби.
Я выделил ему угловую комнату с толстыми стенами и мощной вытяжкой. Он пропадал там сутками, выходя только почерневший и пахнущий как преисподняя.
— Осторожнее, Борис, — предупреждал я. — Эта дрянь не прощает фамильярности.
— Я аккуратно, Макс. Я почти нащупал пропорцию. Спирт, азотная кислота, ртуть… главное — температуру держать.
Беда пришла в среду.
Громкий хлопок тряхнул здание так, что с потолка посыпалась штукатурка. Стекла в лаборатории Якоби вылетели наружу вместе с рамами.
Я был у двери через секунду. Дым, едкий и желтый. В углу кто-то стонал.
Якоби сидел на полу, прижимая руки к груди. Лицо в копоти, мундир превратился в лохмотья.
— Руки… — прохрипел он. — Глаза целы… Руки…
Мы вынесли его. Ожоги, посеченная кожа, кровь.
Я смотрел, как фельдшер бинтует ему кисти, и меня трясло. Это вам не чертежи рисовать. Это прогресс. Он требует жертв, и берет их не метафорически.
Николай примчался через час. Загнал лошадь в мыло. Влетел в цех, бледный, с перекошенным лицом.
— Жив⁈
— Жив. Руки обожгло, но пальцы на месте. Жить будет.
Он прошел в разгромленную лабораторию. Ступал по битому стеклу, смотрел на развороченный стол, на пятна копоти на стенах. Я ждал разноса. Ждал крика, приказа всё закрыть, прекратить опасные игры.
Николай повернулся ко мне.
— Удвойте меры безопасности. Толстое стекло, защитные маски, щипцы на длинных ручках. Придумай что-нибудь, ты же инженер, ты как никто другой это знаешь.
Он помолчал и добавил жестко:
— И продолжайте. Нам нужен этот капсюль. Борису — лучшее лечение и премию.
К новому году мы зализали раны. Лаборатория гудела. Двадцать человек — странная смесь из мужиков-самородков и дворян-ученых — работали как единый организм. Мы шли вперед. Через боль, через ошибки, но шли. Я смотрел на них и понимал: вот она, моя армия. Армия, которая изменит мир не штыком, а лекалом и ретортой.