Глава 12
Придворная жизнь — это не вальсы Шуберта и хруст французской булки, как любят показывать в фильмах и восхвалять в песнях. Это сложный гидравлический механизм, где вместо масла — лесть, а вместо пара — интриги. И если ты не следишь за манометром, тебя просто расплющит давлением.
Я стоял в углу бального зала Аничкова дворца, стараясь слиться с портьерой. Мой «парадный» мундир технического советника сидел неплохо, но я всё равно чувствовал себя водолазом на приёме у русалок. Мимо проплывали декольтированные плечи, звенели шпоры и шуршал шёлк. Воздух был густым от смеси тяжёлых духов, пудры и скрытого напряжения.
Николай был в центре внимания. Теперь, когда он стал генерал-инспектором, к нему липли, как стружка к магниту.
— Ваше Высочество, — щебетала какая-то статс-дама с необъятным бюстом, — ваш проект по углублению Кронштадтского фарватера… это так смело!
— Это геометрия, мадам, — вежливо, но холодно отвечал Николай. — И немного земснарядов.
Я наблюдал за ним и видел, как он изменился. Исчез тот забитый мальчик, что строил крепости из снега. Теперь это был молодой волк, который уже попробовал крови — пусть и технической. Он научился носить маску. Улыбаться, когда хочется ударить. Слушать бред, кивая с видом глубокой заинтересованности.
Но я слушал не дам. Я слушал офицеров.
Они стояли кучками у окон, попивая шампанское и стараясь не повышать голос. Гвардия. Цвет нации. Герои Парижа.
— … вчера читали про Северо-Американские Штаты, — донесся до меня обрывок фразы молодого поручика с профилем римского патриция. — Удивительное устройство. Президент избирается, сенат ответственный…
— А у нас? — горько усмехнулся его собеседник, кавалергард с шрамом на щеке. — А у нас Аракчеев строит деревни из оловянных солдатиков.
— Конституция — вот единственное лекарство, — тихо, но твердо произнес третий. — Закон должен быть выше монарха. Иначе мы так и останемся азиатской сатрапией с европейским фасадом.
Слова падали в бокалы, как капли яда. «Конституция». «Свобода». «Представительство».
В 2026 году эти слова были бы частью предвыборной программы любого депутата. Здесь, в 1817-м, они звучали как приговор. Я знал, чем это кончится. Сенатская площадь, картечь, виселицы и Сибирь.
Но они этого ещё не знали. Они были полны надежд, вдохновленные нашей легкой победой над Наполеоном. «Раз мы смогли победить тирана Франции, мы сможем победить тиранию дома». Логика железная, но смертельная.
Николай подошел ко мне через полчаса, когда объявили мазурку. Он выглядел утомленным.
— Пойдем, Макс. Дышать нечем.
Мы вышли на балкон. Ноябрьский ветер с Невы ударил в лицо, выбивая хмель и духи.
— Ты слышал их? — спросил Николай, глядя на темную воду.
— Кого именно? Даму с фарватером или генерала, который просил подряд на поставку сукна?
— Семёновцев. У колонны.
Он повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались черными провалами.
— Они говорят правильные вещи, Макс. Я ведь не слепой. Россия действительно нуждается в реформах. Суды продажны, чиновники воруют так, что щепки летят, крестьяне…
Он замолчал, сжав перила так, что те скрипнули.
— Но они говорят это с такой злостью. Словно они готовы взорвать всё к чертям, чтобы эти реформы провести. Словно страна — это старый сарай, который проще сжечь, чем починить.
— Это юношеский максимализм, Ваше Высочество. Они видели Европу. Они хотят «как в Париже», но прямо завтра к завтраку.
— И что мне делать? — он посмотрел на меня с той же надеждой, как когда-то над чертежом штуцера. — Если я начну давить — взорвутся. Если отпущу вожжи — понесут.
Я вздохнул. Инженерная задача. Система находится в нестабильном равновесии.
— Реформы сверху, Николай. Это единственный предохранительный клапан. Если пар не стравить через свисток, он разорвет котел.
— Сверху… — он усмехнулся. — Брат молится. Аракчеев марширует. Кто будет делать реформы?
— Вы.
— Я? Я всего лишь инспектор по инженерной части.
— Машину чинят на ходу, Ваше Высочество. Не останавливая и не ломая. Вы перестраиваете армию — технически. Потом заводы. Потом дороги. Это базис. Когда у людей появится работа и деньги, когда они увидят порядок не из-под палки, а от ума… градус кипения снизится.
— Ты идеалист, Макс.
— Нет. Я инженер. И я знаю, что гайки нельзя перетягивать — сорвет резьбу. Но и болтаться они не должны.
На следующий день я получил посылку.
Не от Аракчеева и не из Тулы. От Михаила Михайловича Сперанского. Опальный реформатор, недавно вернувшийся в большую игру, действовал тонко.