Пламя начало опадать, меняя цвет с ослепительно-белого на голубоватый.
— Стоп! — скомандовал я, чувствуя интуитивно, что момент настал. Передержишь — металл окислится и превратится в труху.
Кузьма отбросил мехи. Мы осторожно наклонили тигель щипцами.
Тонкая, светящаяся струйка металла потекла в изложницу. Она была более подвижной, более «легкой», чем чугун. И цвет… чистый, солнечный цвет без примеси красного.
Когда слиток потемнел до малинового, я схватил его клещами и бросил на наковальню.
— Бей! — кивнул я Потапу.
Мастер размахнулся молотом. Удар.
Звон.
Чистый, высокий и долгий звон. Не глухой стук чугуна, не всхлип сырого железа. Песня клинка.
Слиток не раскололся. Он немного сплющился, приняв удар.
Потап побледнел. Он опустил молот, снял рукавицу и голой рукой, не чувствуя жара, провел над металлом.
— Сталь, — прошептал он. — Ей-богу, сталь. Зерно мелкое и плотное.
Я прислонился к стене и сполз на пол. Ноги больше не держали.
Мы сделали это. Мы обманули время.
Я написал Николаю записку всего из трех слов: «Срочно. Приезжайте сами».
Он был в Ижорском через два часа. В мундире, забрызганном грязью (гнал галопом), без свиты. Влетел в цех, оглядывая наш закопченный, похожий на преисподнюю угол.
Я молча протянул ему слиток. Он уже остыл, став серебристо-серым, с характерным синеватым отливом.
Николай взял его. Взвесил на руке. Провел пальцем по вмятине от молота.
— Это… то, о чем ты говорил?
— Сталь, Ваше Высочество. Литая сталь. Получена за двадцать пять минут из обычного чугуна. Без пудлингования, без тиглей и без недель работы.
Глаза Николая расширились.
— Двадцать пять минут? — переспросил он тихо. — Ты хочешь сказать, что мы можем лить пушки из стали? Как оловянных солдатиков?
— Пушки, рельсы, паровые котлы, броню для кораблей. Всё, что угодно. Мы можем залить сталью всю Европу, Ваше Высочество. У них такой технологии нет. И не будет еще лет сорок, если мы будем держать язык за зубами.
Он сжал слиток.
— Это оружие, — произнес он. — Это страшнее штуцеров, Макс. Это… хребет империи.
Он резко повернулся к нам. Мы стояли грязные, оборванные, с опаленными лицами — я, Потап, Демидов, Кузьма, Ефим и Чижов.
— С этого момента, — голос Николая звенел металлом, — этот цех не существует. Для всех вы проводите опыты по «улучшению артиллерийского литья». Ни слова никому. Даже женам. Особенно женам.
Он прошелся по цеху, пнув ногой кучу шлака.
— Демидов!
— Я, Ваше Высочество!
— Что нужно для масштабирования?
— Новый цех, — Демидов отвечал четко, по-военному. — Отдельный. С хорошей вентиляцией. Подача воздуха механическая, не ручная. И глина. Много уральской глины.
— Будет, — отрезал Николай. — Пишите список. Людей подберем надежных, из крепостных, чтобы не болтали. Охрану поставлю из своего полка.
Он снова посмотрел на слиток в своей руке.
— Бог мой… Сталь как вода.
Осень 1819 года превратилась в гонку. Мы переехали в дальний цех Ижорского завода, обнесенный высоким забором. Часовые стояли по периметру.
Демидов оказался гением металлургии. Я дал ему идею, но именно он превратил шальные эксперименты в технологию.
— Форма груши, Максим, — говорил он, чертя углем на стене. — Тигель плох. Нужно, чтобы металл сам перемешивался вихрем. И сопла не сверху, а снизу, но под углом.
Мы построили первый настоящий конвертер. Не глиняный горшок, а стальной кожух, футерованный изнутри кирпичом из той самой уральской глины. Он висел на цапфах, мог наклоняться, чтобы выливать металл.
Первая плавка в новом агрегате дала двадцать пудов стали. Триста двадцать килограммов. За сорок минут.
Когда расплав полился в огромную изложницу, сияя как маленькое солнце, рабочие начали креститься.
Но количество — это полбеды. Качество скакало как пульс у чахоточного. То мягкая, как медь, то хрупкая, как стекло.
— Фосфор, — ругался Демидов, ломая очередной бракованный образец. — И сера. В чугуне полно дряни. Воздух выжигает углерод, но дрянь остается.
— Известь, — вспомнил я. Томас. Процесс Томаса. — Бросай негашеную известь в расплав. Она свяжет фосфор в шлак.
Попробовали. Сработало. Шлак стал черным и тягучим, а сталь — чистой.
Но как понять, что получилось, не дожидаясь, пока пушка разорвется на полигоне?
— Нужен контроль, — сказал я Чижову. — Система. Мы не можем гадать на кофейной гуще.
Мы разработали ритуал. Каждую плавку нумеровали. Отливали маленький пробный брусок — «свидетель».