Я сел на ящик, чувствуя, как одна проблема тянет за собой другую, как звенья ржавой цепи. Инновация — это не озарение, это бесконечный туннель, где за каждым поворотом требуют денег.
— Пар, — сказал я в пустоту. — Нам нужна паровая машина.
Потап перекрестился. Для русского мастерового 1819 года паровая машина была зверем диковинным и бесовским, обитавшим где-то на английских мануфактурах или у одержимого заводчика Берда.
— Дорого, — вздохнул я. — И ждать год.
Николай приехал вечером. Увидел стоящий цех, остывший конвертер и наши кислые физиономии.
— Почему стоим? — его голос был тихим, но от этого еще более неприятным.
— Нам нечем дышать, Ваше Высочество. В прямом смысле. Нужна воздуходувка. Мощная. Механическая. А крутить её должен пар.
— Так купите.
— Горный департамент заворачивает прошения. Говорят: «На опыты сие есть излишество, используйте конную тягу».
Николай побагровел. Он подошел к моему столу, смахнул чертежи и схватил чистый лист бумаги. Перо заскрипело так яростно, что брызги чернил полетели во все стороны.
— «Для нужд инженерных войск… критической важности… немедленно…» — бормотал он, выводя буквы. — «С личною ответственностью главы департамента…»
Он подписался, вдавив перо в бумагу, перечитал и швырнул лист на стол.
— Отправь с фельдъегерем. Если через неделю машины не будет, я лично приеду в департамент. И не с пустыми руками, а с вашей бракованной отливкой. Положу им на стол.
Бюрократическая машина скрипнула, чихнула, но провернулась. Подпись Великого Князя — это смазка, которой нет равных.
Глава 14
Через десять дней баржа причалила к нашему пирсу.
Это было чудовище. Машина завода Берда. Громоздкая, клепаная, похожая на толстого чугунного жука. Она пахла угольной гарью и маслом еще до того, как мы её запустили.
Устанавливали три дня. Потап ходил вокруг неё кругами, гладил маховик, ворчал что-то про «английскую хитрованность», но, когда мы развели пары, и поршень с шипением пошел вверх, его глаза загорелись.
— Мощь! — орал он, перекрикивая ритмичное «чух-чух-чух». — Живая сила, Максим!
Мы подключили вал к нагнетателю.
Загрузка. Двадцать пудов чугуна. Разогрев.
Я повернул вентиль.
Воздух ударил в дно конвертера с ревом взлетающего дракона. Это был не «сквозняк». Это был ураган. Пламя из горловины вырвалось на три метра вверх, ослепительно белое и гудящее.
Демидов, вернувшийся с Урала, смотрел на часы.
— Тридцать минут! Углерод выгорает как бумага!
Когда мы опрокинули конвертер, и в изложницу полилась ослепительная, жидкая, послушная сталь, в цеху никто не дышал.
Пятьдесят пудов. За час. Раньше на это ушла бы неделя работы целого кричного цеха.
— Вот теперь, — протер очки Чижов, — то, что надо.
Успех имеет запах. Он пахнет окалиной.
Но сталь, даже самая лучшая, имеет врага. Ржавчину.
Якоби, который после взрыва стал похож на монаха-схимника (шрамы на руках и лице он скрывал перчатками и высоким воротником), пришел ко мне с идеей.
— Мы золотим канделябры для графинь, Максим. Это пошло.
— Это приносит деньги, Борис.
— Это приносит деньги, но не пользу. Гальваника может больше. Цинк. Если покрыть сталь цинком…
Он положил на стол ржавый гвоздь и блестящий, сероватый болт.
— Этот лежал в соленой воде месяц. Этот — тоже.
Болт выглядел так, будто его только что выточили.
— Мы замкнули круг, — усмехнулся я. — Технология, которую мы продавали как ювелирную забаву, теперь будет защищать пушки. Делай, Борис. Мне нужны снаряды, которые могут лежать в сырых казематах годами.
Но шило в мешке не утаишь, особенно если это шило — пятиметровый столб огня по ночам.
Ижорский завод гудел слухами. Рабочие с соседних цехов шептались в кабаках.
«У Князя в закрытом цеху чертей варят». «Там металл как вода льется». «Аглицкую машину привезли, она сама железо кует».
— Секретность трещит, — доложил я Николаю. — В поселке уже знают, что мы делаем что-то необычное.
— Забор выше, — отрезал он. — И пропуска.
Мы ввели драконовские меры. В конвертерный цех — только по списку. Список подписывал лично Николай. Даже полковник, командир охраны, не имел права зайти внутрь во время плавки.
— Ты параноик, Макс, — говорил мне Якоби.
А через два дня к воротам подъехала карета без гербов. Из нее вышел человек в сером вицмундире, от вида которого у часовых колени подогнулись сами собой.
Граф Аракчеев.
Он не спрашивал разрешения. Он просто прошел.
Я встретил его у входа в цех. Он нюхал воздух, пропитанный серой и горячим металлом.