— Говорят, тут у вас солнце ночует, фон Шталь. Покажите.
Мы показали. Не плавку — процесс был слишком долгим. Мы показали результат.
На полигоне стояла чугунная плита толщиной в два дюйма. Рядом лежало обычное чугунное ядро — расколотое надвое. Плита была лишь поцарапана.
— Чугун об чугун, — пояснил я. — Хрупкое об хрупкое. Энергия уходит в разрушение снаряда.
Я кивнул Потапу. Тот зарядил нашу экспериментальную пушку.
Выстрел был сухим и резким.
В плите зияла дыра. Аккуратная, с рваными краями выгнутого металла. Стальной снаряд прошел насквозь и зарылся в земляной вал позади. Мы откопали его — он был горячим, слегка деформированным, но целым.
Аракчеев взял снаряд в руки. Он был тяжелым, теплым и страшным.
Граф побледнел. Его глаза, обычно водянистые, вдруг стали колючими.
— Сколько? — спросил он тихо.
— Что «сколько», ваше сиятельство?
— Сколько таких гостинцев вы можете печь в месяц?
— Если будет сырье и уголь… Тысячи.
Он аккуратно положил снаряд на стол, словно тот был хрустальным.
— Это меняет всё. Фортификацию. Флот. Тактику. Тысячи…
Он повернулся ко мне и впервые в жизни посмотрел на меня не как на надоедливую муху, а как на равного.
— Денег не дам, — сказал он по привычке, но тут же поправился. — Моих денег. Но Государю доложу немедленно. Это… государственное дело.
Доклад мы писали вдвоем с Николаем.
Это была не ода технологии. Это была бухгалтерская книга войны. Я знал, чем взять Александра. Не мощью — мощь пугает. Экономией.
«Перевооружение артиллерии литыми стальными орудиями позволит сократить парк пушек на треть за счет большей дальности и точности. Срок службы стального орудия — в пять раз выше бронзового. Стоимость производства конвертерным способом — в десять раз ниже дедовского метода», — диктовал я, а Николай записывал своим летящим почерком.
— Ты уверен насчет десяти раз?
— Абсолютно, Ваше Высочество. Бронза — это медь и олово, они дорогие. А у нас — чугун и воздух. Воздух пока бесплатный.
Мы отправили доклад. И тишина.
Месяц молчания. Александр молился, путешествовал, слушал проповеди. Я уже начал грызть ногти, думая, что бумагу потеряли в канцелярии или использовали на растопку.
Резолюция пришла в виде короткой записки на полях нашего же доклада.
«Одобряю. Средств не жалеть. Секретность — абсолютная. Отвечаете головой».
Я смотрел на эти строки и чувствовал дежавю. Семь лет назад, в подвале, я получил похожий карт-бланш на штуцеры. История шла по спирали, только витки становились круче.
Средства пришли. И мы начали расширяться.
Тридцать новых рабочих. Потап отбирал их лично. Он сидел на табурете у ворот, как апостол Петр у рая, и смотрел на мужиков.
— Руки покажи, — бурчал он.
Мужик протягивал ладони.
— Мозоль от косы? Не пойдет. Нам слесаря нужны, а не пахари. Следующий.
— А ты чего щуришься? Зрачок бегает. Болтлив?
— Да ни в жисть, барин!
— Врешь. У тебя язык вперед мысли бежит. Нам немые нужны. Или умные. Следующий!
— А ты, детина, чего встал?
— В солдаты не взяли, ростом не вышел.
Потап хмыкнул.
— Ростом… В нашем деле, брат, не по росту берут, а по уму. Напильник держать умеешь?
— Умею.
— А молчать умеешь?
— Умею.
— Заходи.
Мы набрали команду. Тридцать «спартанцев» индустриальной эры. Им платили тройное жалованье, но и спрос был такой, что за лишнее слово в кабаке можно было уехать в Сибирь быстрее, чем допить кружку.
К весне мы отлили её.
Шестифунтовка. Полевая красавица.
Она была изящной. Тоньше бронзовых собратьев, без лишних «архитектурных излишеств» и вензелей на стволе. Чистая функция. Хищная серая сталь.
Мы тащили её на полигон ночью, под рогожей, словно украденное сокровище.
Утро выдалось туманным. Мишени терялись в дымке.
Николай был в нетерпении. Он ходил вокруг орудия, проверял прицел, гладил казенную часть.
— Заряжай! — скомандовал он.
Канониры загнали картуз с порохом. Двойной заряд. Для бронзы это была бы смерть — разорвало бы ствол к чертям. Для стали — тест.
— Пли!
Земля дрогнула. Звук выстрела был резким и хлестким, не таким гулким, как у бронзы. Сталь звенит иначе.
Мы смотрели в подзорные трубы. Там, вдалеке, взметнулся фонтан земли.
— Перелет! — крикнул наблюдатель. — Верста с гаком!
Верста. Для обычной полевой пушки — предел мечтаний.
— Еще раз! — глаза Николая горели. — Беглым!
Три выстрела подряд. Ствол нагрелся, от него шел пар в сыром воздухе. Но он держал. Ни трещин, ни раздутий.