Николай подошел к пушке. Он стянул белую лайковую перчатку и положил голую ладонь на горячий металл.
Я дернулся, хотел остановить — обожжется же! Но он не отдернул руку.
Он стоял, закрыв глаза, и чувствовал пульсацию тепла в металле.
— Теплая, — тихо сказал он. — Живая. Это наша пушка, Макс. Наша. Не купленная, не скопированная. Рожденная здесь.
Он повернулся ко мне, и я увидел на его лице выражение абсолютного счастья.
— Она изменит всё.
В сторонке, примостившись на лафете, сидел прапорщик Чижов с логарифмической линейкой. Он что-то бормотал, чертил кривые в блокноте.
— Что там, Чижов? — спросил я.
— Баллистика, господин старший механик, — он поправил очки. — У начальной скорости зависимость от давления газов… понимаете, это орудие позволяет стрелять по навесной траектории с такой точностью, что мы можем класть снаряд в печную трубу. Но нужны таблицы. Новые таблицы.
Я смотрел на него и понимал: артиллерия перестала быть искусством глазомера. Она стала наукой. Математикой смерти. В моей реальности это случилось в середине века, при Круппе и Армстронге. Мы опережали график на тридцать лет.
Но у любого успеха есть тень.
На следующий день Потап пришел ко мне злой, как черт.
— Поймал, — буркнул он, бросая на стол смятую кепку.
— Кого?
— Инженера бродячего. Пришел наниматься. Говорит, из Риги, немец, работу ищет. Бумаги в порядке, рекомендации…
— И что не так?
— Хватка, — Потап показал свои корявые пальцы. — Он напильник взял, чтобы пробу сделать. А держит его… по-голландски. Большой палец сверху, локоть прижат. Наши так не учат. И немцы так не учат. Так только на английских верфях работают.
Я похолодел.
— Где он?
— Вышвырнул. Сказал, мест нет. Он покрутился у забора, да и ушел. Но глаза у него… цепкие. Всё высматривал, где дым, какого цвета.
Я подошел к окну. Там, за забором, кипела обычная жизнь. Но я знал, что она уже не обычная.
— Они знают, Потап. Или догадываются.
Время тайн заканчивалось. Мы зажгли маяк, и на его свет начали слетаться мотыльки. И не только безобидные.
Европа скоро проснется. В Лондоне кто-то положит на стол доклад о «русской стали». И начнется гонка. Настоящая гонка, в которой нам придется бежать изо всех сил, просто чтобы оставаться на месте.
Но пока… пока у нас была фора. И шесть стальных фунтов аргумента.
К тысяча восемьсот двадцатому году маховик нашей тайной индустриальной революции раскрутился до пугающих скоростей. Двадцатичетырехлетний Николай из нескладного подростка окончательно превратился в монументального мужчину, чей профиль просился на чеканную монету. В его жизни переплелись два несовместимых мира. Днем он блистал на паркете бальных залов, оберегая молодую жену и качая на руках первенца Александра, а ночами пропадал в едком дыму наших ижорских цехов, стряхивая окалину с генеральских эполет.
Я наблюдал за ним с нарастающей тревогой. Его организм, казавшийся выкованным из стали, начал давать сбои под чудовищным давлением двух жизней. Кожа приобрела восковой, безжизненный оттенок, скулы заострились, обтянув лицо хищной маской. Каждое движение выдавало накопившуюся, непроходящую усталость.
Он стал спать урывками, по два-три часа, срываясь посреди ночи к чертежам или отчетам интендантского ведомства. Вчерашний энтузиазм сменился механической методичностью. Я видел, как в его глаза возвращается то самое выражение, которое встретило меня в день нашего знакомства в пыльной библиотеке. Остекленевший взгляд оловянного солдатика. Он снова возводил вокруг себя крепостную стену, прячась в броню равнодушия.
Причина этого надлома скрывалась далеко за пределами чертежных досок и интриг военного министерства. Она обитала в Зимнем дворце. Император Александр Первый, победитель Наполеона и спаситель Европы, все глубже уходил в густые дебри религиозного мистицизма. От дворцовой прислуги до нас докатывались обрывки его странных речей об очищении души и отказе от мирской суеты.
Слухи об отречении государя расползались по столице едким туманом. Николай, обладавший аналитическим умом, легко сложил уравнение из этих дворцовых шепотков. Бездетность Александра и возможный отказ следующего по старшинству брата делали его, младшего, главным претендентом на корону. Перспектива стать самодержцем огромной, бурлящей империи пугала его до онемения пальцев. Он понимал механику пушек, но оказался совершенно не готов к роли верховного арбитра человеческих судеб.