Идея была гениальной в своей простоте. Через неделю мы заказали на местном гончарном дворе партию дешевых керамических «чашек» и вкопали первый десяток сосновых столбов вдоль тракта. Это выглядело криво, грубо и совершенно не по-дворцовому, но наша система приобретала черты настоящей инфраструктуры.
Испытание на одну версту мы назначили на ветреный, промозглый октябрьский день. Николай приехал без свиты, закутанный в плотный дорожный плащ. Великий Князь стоял рядом со мной у передатчика, спрятав руки в карманы, и внимательно смотрел на ключ. Ветер трепал полы его одежды, но лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Я отстучал заранее условленный код: комбинацию импульсов, означающую фразу «Сталь готова».
— И что теперь? — спросил Николай, глядя на уходящие вдаль провода, мерно раскачивающиеся на ветру.
— Ждем, Ваше Высочество. Борис на той стороне должен записать отклонения стрелки и расшифровать.
Прошло ровно десять секунд. Из-за поворота дороги выскочил запыхавшийся вестовой на взмыленной лошади. Он резко затормозил, спрыгнул с седла и, протянув Николаю помятый листок бумаги, откозырял. На листке корявым почерком Якоби было выведено: «СТАЛЬ ГОТОВА». Николай смотрел на эти две буквы долгие полминуты. Краска медленно сходила с его лица. Он подошел к ближайшему сосновому столбу, положил ладонь на влажную древесину и потер лоб.
— За десять секунд… — прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Без гонцов. Без перехвата на заставах. Моментально. Это важнее любых твоих пушек, Макс. Это власть в чистом виде. Контроль, который невозможно убить или подкупить.
Маховик завертелся. К ноябрю тысяча восемьсот двадцать первого года мы начали тянуть линию «Ижора — Зимний дворец». Двадцать пять верст через осеннюю грязь, болота и стылые деревни. Солдаты инженерного батальона матерились, вкапывая столбы в промерзающую землю. Местные крестьяне по ночам выходили с топорами, крестились и пытались рубить опоры, искренне считая, что мы натягиваем «бесовские жилы», по которым антихрист будет высасывать соки из матушки-России. Мне приходилось выставлять вооруженные дозоры с приказом стрелять поверх голов.
Но мы закончили ее за три месяца. И в первый же день работы, когда связь была установлена, Николай сел за пульт в Петербурге. Он продиктовал свой первый официальный рапорт об инспекции завода для Александра I. Я передал его из Ижоры. На то, чтобы согласовать текст, передать сигналы, расшифровать их в канцелярии и положить на стол Императору, ушло ровно двадцать минут. Раньше курьер гнал бы лошадей четыре часа по ухабам, стирая задницу в кровь.
Ответ от Императора пришел традиционно — с конным фельдъегерем, весь в брызгах грязи. Я развернул хрустящий конверт и прочитал резолюцию Александра, написанную поверх нашего торжествующего отчета. «Забавная игрушка. Весьма потешно. Но что будет, если провод порвется от ветра?» На моих губах появилась кривая усмешка. Александр, увязший в своих религиозных поисках, увидел лишь фокус с магнитами.
Зато Аракчеев не страдал иллюзиями. В тот же вечер в мою каморку постучали. Адъютант графа молча положил на стол распоряжение: немедленно рассчитать стоимость и сроки прокладки точно такой же «потешной» линии до личного имения Аракчеева в Грузино. Начальник канцелярии мгновенно оценил инструмент, позволяющий держать империю за горло, не выходя из собственного кабинета.
Вместе с Чижовым мы сели за создание полноценного языка. Глупые условные сигналы подходили для опытов, но не для управления государством. Мы часами сидели над тетрадями, высчитывая частотность русских букв, и присваивали им комбинации из коротких и длинных отклонений стрелки. Я искренне не знал азбуку морзе, но суть то одна. Так родился «Русский сигнальный алфавит» — предок морзянки. За месяц я лично выдрессировал четырех самых толковых и грамотных унтер-офицеров, заставив их заучить коды до автоматизма.
К началу тысяча восемьсот двадцать второго года телеграф перестал быть чудом. Он превратился в рутину. Аппараты в Ижоре и Зимнем мерно щелкали каждый день, передавая сводки о плавке стали, поставках угля и перемещениях полков. Это была тончайшая, невидимая для остального двора нервная система, пульсирующая электричеством в теле огромной, неповоротливой империи. И пока петербургские гостиные бурлили предчувствием грядущих бурь, мы спокойно и буднично обменивались информацией быстрее, чем звук летел над Невой. Никто там, наверху, пока не понимал, что старый мир уже закончился.