Я остался ждать в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене.
Через десять минут по коридору прошел Николай. Он шел быстро, чеканя шаг, лицо его было каменным. Он даже не заметил меня, скрывшись за тяжелыми дверями покоев матери.
Время потекло медленно, как гудрон.
За дверями не было слышно криков. Там шел разговор, исход которого был предрешен. Мария Федоровна прочитала мою записку? Наверняка. Подействовала ли она?
Я надеялся, что она увидит в этом аргумент, чтобы оставить сына при себе. Но я просчитался в другом.
Двери распахнулись через двадцать минут.
Николай вышел. Он не шел — он брел. Его плечи были опущены, а лицо стало серым, словно присыпанным пеплом. В глазах стояла пустота.
Я отлепился от стены и шагнул ему навстречу. Он поднял на меня взгляд, но не увидел.
— Домой, — глухо сказал он, проходя мимо.
Ни слова больше. Я пошел следом, стараясь держаться на шаг позади, как тень.
Уже позже, собирая обрывки слухов, я восстановил картину. Мария Федоровна устроила не скандал, а сцену высокой трагедии. Она рыдала. Она напоминала ему об отце. Она сказала, что не переживет, если ее сын погибнет в какой-нибудь канаве. А потом жестко, властью матери и Императрицы, запретила ему покидать Петербург. Моя записка сыграла свою роль — она подтвердила, что он нужен здесь, но Мария Федоровна повернула это по-своему: «Вот видишь, ты полезен государству и в тылу, не смей бросать обязанности ради мальчишеской бравады».
Но самое страшное началось на следующий день.
Ламздорф, этот старый стратег, не стал почивать на лаврах. Он понял, что запрет матери — это только полдела. Энергию Николая нужно было куда-то деть, иначе она снова выплеснется в бунт.
И он предложил «лекарство».
Усиленная строевая подготовка.
Для Николая (а заодно и для Михаила, попавшего под раздачу за компанию) начался персональный ад. С шести утра — плац. Фрунт, маршировка, ружейные приемы до звона в ушах, до стертых в кровь ног.
— Выше колено, Ваше Высочество! — долетал до меня голос Ламздорфа через открытое окно мастерской. — Носок тянуть! Корпус прямо! Вы не на прогулке, вы будущий офицер!
Я смотрел на это из своего окна и понимал, что мы попали в ловушку. Мария Федоровна, желая уберечь сына от войны, невольно стала союзницей Ламздорфа. Генерал получил то, о чем мечтал — полный и тотальный контроль над временем и телом воспитанника. Теперь Николай приходил в свои покои только затем, чтобы упасть на кровать. Никакой гальваники. Никаких чертежей.
Ламздорф торжествовал. Я видел его на плацу — он ходил гоголем, похлопывая себя перчаткой по бедру. Впервые за полгода на его губах играла улыбка. Он вернул своего «оловянного солдатика» в коробку.
Николай молчал три дня.
Это было страшное молчание. Он выполнял команды безупречно. Он ел, пил, молился, маршировал. Но он перестал быть человеком. Он превратился в функцию. Идеальный механизм, лишенный желаний.
Я пытался перехватить его взгляд, когда он проходил мимо флигеля, но он смотрел сквозь меня. В его ледяном спокойствии читалось: «Ты хотел, чтобы я остался? Я остался. Наслаждайся».
На четвертый день, когда я уже собирался гасить лампу и уходить в запой от бессилия, дверь мастерской тихо скрипнула.
На пороге стоял Николай.
Он был в парадном мундире, видимо, только что с вечернего приема у матери. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, что казалось, он надел маскарадную маску.
Он прошел к верстаку и провел ладонью по холодному металлу тисков.
— Ты был прав, — его голос звучал тихо, без эмоций, словно шелест сухой бумаги.
Я молчал, боясь спугнуть этот момент.
— Я не могу поехать, — продолжил он, глядя на свои руки. — Мать… она плакала. И Император прислал депешу. Одобряет «учебные сборы» здесь. Круг замкнулся. — Он поднял на меня глаза. — Я остаюсь. Генерал думает, что сломал меня плацем. Пусть думает. Но раз мне не дают саблю, я возьму другое оружие.
— Штуцеры, Максим. Они должны стрелять за меня. Каждый француз, которого снимет наш егерь, будет на моем счету.
У меня перехватило дыхание. Это была трансформация. Он перестал биться головой о стену и решил эту стену разобрать. По кирпичику.
— Это правильный выбор, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как отступает страх. — Война выигрывается не только на поле боя. Она выигрывается в штабах и в тылу.
— Тогда к черту сантименты, — Николай резко пододвинул табурет и сел. — Доставай списки. Что у нас с Тулой?
Мы начали работать.
Глава 3