Голицын лишился своей главной добычи. Поняв, что Николай надежно прикрыт высочайшим одобрением, обер-прокурор был вынужден переключить свое внимание на иных противников. Я же сделал в памяти весьма тревожную зарубку. У нас появился системный враг, бьющий по вере, а не по сметам или интригам министров. В государстве, где царствует помазанник Божий, это самый смертоносный вид оружия. Защититься от него формулами практически невозможно.
Очередная угроза наползла с той стороны, откуда я ждал ее меньше всего. Граф Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел, внезапно проявил пристальный интерес к деятельности генерал-инспектора. Этот человек мыслил категориями европейского баланса. Австриец по духу и рождению, он служил сложной системе противовесов, а не лично России, где империя выступала лишь одной из гирь на весах. Учтивый до тошнотворной приторности, граф представлял собой змею, способную ужалить в самый уязвимый момент.
Его разветвленная агентурная сеть во дворце начала активно собирать информацию. Нессельроде докладывали обо всем нестандартном. О невероятной дальности стрельбы новых пушек в Гвардейской бригаде. О странных деревянных столбах с проводами, тянущихся от столицы. И, разумеется, о «странном немце фон Штале», который неизменно торчит за спиной Великого Князя и постоянно что-то шепчет ему на ухо. Обычный военный инженер не должен был иметь столь свободного доступа к члену императорской фамилии.
Сигнал об опасности пришел из кухни. Аграфена Петровна, чьи осведомители заткнули бы за пояс любую формальную спецслужбу, заглянула ко мне под предлогом угощения. Раскладывая на салфетке румяные пирожки с капустой, старушка склонилась поближе, распространяя уютный запах сдобного теста и лаванды.
— Немец длинноносый, Нессель-то, вчера камердинера Великого Князя к себе приглашал да расспрашивал ласково, — зашептала она, зорко стреляя глазами по углам комнаты. — Выпытывал, стервец, что читает Николенька по вечерам, о чем с тобой, немцем своим, долгие часы толкует. Очень уж его книги ваши беспокоят.
От пирожков пришлось отказаться, аппетит исчез мгновенно. Нессельроде искал доказательства политических амбиций Николая. Любые труды по экономике, государственному устройству или международному праву в спальне младшего князя стали бы для министра сигналом к действию. Требовалось незамедлительно организовать качественный спектакль для австрийского зрителя.
Через надежного человека я передал инструкцию самому камердинеру. В течение следующих двух недель на прикроватном столике и рабочем бюро Николая «случайно» забывались исключительно нужные фолианты. Это были огромные, невероятно скучные тома по классической фортификации, альбомы сводов военных крепостей и трактаты по баллистике эпохи Вобана. Ни единого слова о политике, телеграфах или конвертерной стали. Идеальная, стерильная картинка увлечённого солдатика.
Нессельроде получил свою порцию дезинформации. Анализируя отчеты шпионов, канцлер был вынужден успокоиться. Интерес младшего брата царя к земляным редутам и кирпичной кладке не угрожал европейскому балансу. Это считалось вполне типичным, даже похвальным увлечением для юного военного. Опасность миновала, уступив место временному затишью.
Но я сидел в своей каморке, отбивая пальцами ритм по столешнице, и понимал всю хрупкость этой иллюзии. Карл Васильевич обладал слишком острым и изощренным умом, чтобы долго довольствоваться изучением корешков чужих книг. Рано или поздно он сложит детали пазла воедино, и тогда нам придется иметь дело с человеком, который умеет уничтожать конкурентов исключительно дипломатическими нотами. Фасад спокойствия пока держался, но под его штукатуркой уже назревали глубокие трещины.
Атмосфера в Петербурге менялась исподволь, но неотвратимо. Это ощущалось не в громких манифестах или открытых демаршах, а в тягучих, почти неуловимых паузах. Стоило мне зайти в ресторацию Дальмаса на Невском проспекте, чтобы выпить кофе с коньяком, как привычный гул голосов за соседними столиками моментально стихал. Господа офицеры, щеголяющие эполетами и золотым шитьем, резко обрывали горячие споры, стоило появиться на пороге незнакомому или недостаточно «проверенному» лицу.
Воздух в столице приобрел ту самую неприятную, покалывающую кожу плотность, которую я прекрасно помнил по сырому подвалу на Охте, где много лет назад ломал шейные позвонки заговорщику. Разговоры велись полушепотом, взгляды сделались цепкими и оценивающими. Каждое офицерское собрание теперь напоминало закипающий котел с наглухо заваренным спускным клапаном. Пар искал выхода, и напряжение искрило прямо над натертыми мастикой полами дворцовых зал.