Обычная фельдъегерская почта. Моя хваленая, стоившая сумасшедших денег и нервов телеграфная сеть охватывала лишь окрестности Петербурга. До берегов Азовского моря ей было еще очень далеко.
Медные и стальные провода банально обрывались там, где начинались бесконечные, разъезженные осенними дождями тракты. Я скрипел зубами от бессильной злобы, понимая, что расстояние по-прежнему диктует свои безжалостные условия огромной стране. Десять суток в пути. Взмыленный всадник загнал насмерть несколько лошадей, чтобы просто доставить запечатанный сургучом пакет в руки адресата.
Спор оборвался на полуслове, повиснув в спертом воздухе мастерской нелепым обрывком. Пальцы Николая отработанным движением сломали хрупкие печати. Я внимательно наблюдал, как его глаза скользят по неровным, спешно написанным строчкам. Краска стремительно сходила с его заострившихся скул. Лицо приобрело нездоровый пепельный оттенок, превратившись в застывшую маску.
Он не проронил ни единого звука. Пальцы разжались сами собой. Дорогой немецкий циркуль с глухим металлическим стуком покатился по наклонной столешнице и со звоном рухнул на дощатый пол. Князь медленно опустился на скрипучий табурет, сгорбившись, словно ему на плечи внезапно свалилась чугунная отливка весом в полтонны.
Его обескураженный взгляд остановился где-то в районе собственных сапог. Смотрел он явно сквозь них, в пугающую бездну грядущих обязательств. Там, в далеком Таганроге, слег с жесточайшей горячкой Александр Первый. Информация бесповоротно устарела еще до того, как курьер покинул южный город. Я видел, как колоссальная масса ответственности ломает хребет молодого генерала, придавливая его к деревянному сиденью.
За эти двести сорок долгих часов на том конце страны могло произойти буквально всё что угодно. Монарх мог выздороветь, мог сойти в могилу, а южные полки — поднять мятеж. Мы оставались запертыми в собственной изоляции, слепыми и глухими в своей технологичной, но до обидного локальной песочнице. Вся наша сталь и гальваника пасовали перед грязной российской верстой.
Следующие несколько суток растянулись в бесконечную пыточную ленту. Резиденция замерла, парализованная противоречивыми, разъедающими психику слухами. Великий Князь бродил по дворцовым анфиладам бледной тенью, механически отвечая на угодливые поклоны придворных. В его запавших глазах поочередно вспыхивала отчаянная, детская надежда на крепкое здоровье старшего брата и тут же безжалостно гасла.
Он лучше многих сановников знал роковую тайну Константина, давно и добровольно отказавшегося от любых претензий на корону. Передача верховной власти в этой гигантской, бурлящей стране зависела сейчас исключительно от температуры тела одного человека на далеком побережье. Запасных вариантов больше не существовало. Николай метался между долгом присяги и леденящим ужасом грядущего престолонаследия, стараясь не показывать двору свою уязвимость.
Я намертво прописался в секретной каморке при пульте телеграфного аппарата, насквозь пропитавшись кислым запахом пролитого электролита. Сон исчез из моего распорядка как досадная помеха. Я заливал в себя литры ядреного черного кофе, до рези в покрасневших глазах всматриваясь в дергающуюся магнитную стрелку. Мои измотанные унтер-офицеры непрерывно отправляли запросы на южные перевалочные узлы, стараясь выудить хоть крупицу свежих данных.
Аппарат приносил лишь разочарование. Реле мерно и равнодушно выщелкивало рутинные армейские доклады о запасах фуража, но ни единого обрывка вестей о здоровье государя. Мы пожирали сами себя томительным, сводящим с ума неведением.
Во время одного из таких бесконечных ночных дежурств Николай спустился ко мне. Он выглядел откровенно скверно. Тени залегли под его глазами пугающими сизыми провалами, воротник домашнего сюртука был расстегнут. Мы сидели в вязком полумраке, освещаемые лишь криво оплывшей толстой свечой. Разговоры о мартеновских процессах и калибрах нарезных стволов окончательно потеряли всякий смысл на фоне надвигающегося государственного кризиса.
— Вы до зубного скрежета боитесь надеть эту проклятую шапку Мономаха, — произнес я предельно ровно, сидя на рассохшемся стуле. В руках я вертел пустую кофейную чашку, изучая фарфоровый узор. — Но давайте включим банальную логику, Ваше Высочество. Осознайте масштаб проблемы.