Я подался вперед, упираясь локтями в стол, и посмотрел ему прямо в глаза.
— Если вы сейчас дрогнете и отступите на полшага назад, кто подберет брошенные вожжи? Наш дорогой Аракчеев с его маниакальной страстью к муштре и фрунту? Или обожаемый дипломат Нессельроде, который с радостью сдаст империю в аренду ради красивой реляции на французском? Они сожрут эту страну с потрохами, обглодают кости и даже не поперхнутся.
Николай долго молчал, переваривая жестокую правду. Расплавленный воск с тихим шипением стек на потемневшее дерево верстака.
— Знаешь, Макс… дело не в самом страхе перед короной или властью, — Князь произнес глухо, надтреснуто, его голос был лишен привычного командирского металла. Заточенное лезвие вдруг показало свою скрытую хрупкость.
Он устало потер виски кончиками длинных пальцев.
— Я очень боюсь осознать, что катастрофически не справлюсь с этой машиной. Что однажды проснусь холодной зимой и пойму с ужасом: все наши с тобой станки, проложенные провода и конвертерная сталь — лишь нелепые забавы. Игрушки глупого мальчишки, который по дурости влез в императорские сапоги и решил поиграть в вершителя судеб.
Я раздраженно с грохотом поставил чашку на стол. Чашка жалобно звякнула.
— Хватит нести откровенную чушь, Николай Павлович. Снимите уже с себя этот комплекс самозванца. Мальчишка, способный с нулевого цикла запустить литье новейшей стали, сломав сопротивление тупых канцеляристов, не существует в природе. Юнцы не командуют инженерными армиями.
Я добавил в голос максимум циничного сарказма, чтобы пробить его броню уныния.
— И уж точно сопливые пацаны не способны раз за разом скручивать в бараний рог таких матерых придворных хищников, какими являются временщик и канцлер. Вы давно сформировались как умный и расчетливый государственный деятель. У вас просто мозг пока отказывается свыкнуться с этим колючим и неудобным словом.
Первое декабря ворвалось в Петербург пронизывающим, стылым ветром со стороны залива. Я сидел над схемами модернизации наших капризных кислотных батарей, пытаясь отвлечься от дурных мыслей. Громкий скрип дверных петель заставил меня судорожно дернуться. На часах было ровно пять утра. Стоящая снаружи охрана почему-то не издала ни единого уставного звука, пропуская визитера.
Николай шагнул через порог совершенно бесшумно. Он был в небрежно наброшенном плаще прямо поверх ночной рубашки. Волосы растрепались, а в застывших зрачках читалось выражение человека, только что заглянувшего по ту сторону привычной жизни и увидевшего там бездну. Тонкие губы плотно, упрямо сжаты, скулы превратились в твердые гранитные выступы. Я медленно поднялся навстречу, физически ощущая, как старый, понятный мир трещит по швам.
Князь посмотрел на меня. В этом прямом, немигающем взгляде больше не оставалось сомнений и подростковых метаний или жалких поисков спасительного совета. Передо мной стоял самодержец.
— Всё, — глухо произнес он одно-единственное слово, разорвавшее тишину лаборатории страшнее любого артиллерийского залпа.
Власть в России внезапно растворилась в туманном воздухе декабря. Государственная машина, привыкшая скрипеть шестеренками под ударами монаршего кнута, замерла в параличе. Эти две недели отпечатались в моей памяти как изматывающий, лихорадочный бред, где каждый звук за окном казался началом конца. Николай отказывался от престола в пользу Константина, сидящего в Варшаве. Константин слал депеши с отречением в пользу Николая. Два брата играли короной огромной империи словно перекидывали друг другу раскаленный добела кусок угля, опасаясь обжечь пальцы.
Столица мгновенно превратилась в гигантскую переполненную пороховую бочку, где фитилем служил любой неосторожный слух. Аристократия замерла по своим особнякам, прислушиваясь к скрипу половиц и шагам курьеров. На улицах исчезли праздно гуляющие зеваки. Офицеры гвардии собирались по трактирам, понизив голоса до еле слышного шепота, и эта подозрительная скрытность нервировала сильнее открытых угроз. Я физически ощущал, как натягивается пружина общественного напряжения, грозя вырваться из каретки и разнести половину Петербурга.
Первым делом я бросился спасать нашу нервную систему — телеграфную сеть. Мы ввели режим круглосуточной осады. Операторы в ижорской мастерской и петербургских тайных узлах работали в три смены, не отходя от аппаратов. Я лично инспектировал каждый медный контакт, ругаясь с поставщиками кислоты для гальванических батарей до хрипоты в горле. Свинцовые пластины чистили с маниакальной тщательностью, чтобы сигнал пробивал сырой зимний воздух без малейших задержек.