Каждый час реле оживало, сухо щелкая по заготовленным матрицам. Унтер-офицеры, чьи лица позеленели от недосыпа и избытка кофе, методично записывали расшифровки. Сигналы поступали из казарм преображенцев, от семеновцев и от артиллерийских частей. Короткая комбинация импульсов складывалась в заветные два слова: «Всё спокойно». В тот момент эти сухие отчеты ценились на вес платины. Мы держали руку на пульсе остывающего тела государства, каждую минуту проверяя, не началась ли агония.
Зимний дворец превратился в рассадник шпионов Карла Нессельроде и сторонников Аракчеева, поэтому Николай принял весьма прагматичное решение. Собрание преданных ему гвардейских командиров прошло в нашей старой лаборатории при Ижорском заводе, пропитанной серой, маслом и пережженной угольной пылью. Никаких золоченых канделябров или паркета из маркетри. Только грубые деревянные верстаки, гудящие топки за стеной и узкие окна, покрытые морозной изморозью.
Генералы прибывали поодиночке, кутаясь в неприметные гражданские шинели, оставляя экипажи далеко за воротами завода. Они с нескрываемым подозрением косились на мотки проводов и колбы с кислотой. Для этих увенчанных орденами служак заводской цех казался преисподней, но они подчинились приказу. Николай стоял у чертежного стола, опираясь обеими руками о деревянную кромку, и его фигура заслоняла собой слабенький свет единственной карсельской лампы.
Я забился в дальний угол комнаты, почти слившись с тенью высокого шкафа для инструментов. Моя роль серой тени обязывала сохранять абсолютную незаметность. Я наблюдал за Романовым, анализируя его интонации и жесты. Куда-то пропал тот сомневающийся юноша, ищущий поддержки у своего инженера. Сейчас он рубил фразы четко и без лишних предисловий. Его взгляд приобрел ледяную, пронзительную жесткость, от которой старые вояки инстинктивно подтягивались и втягивали животы. Николай диктовал сектора патрулирования и варианты блокирования мостов, демонстрируя пугающее хладнокровие.
Генерал-майоры кивали, делая короткие пометки в полевых книжках. Они видели перед собой не младшего брата покойного царя и не инспектора инженерных войск. Романов излучал ту самую уверенность власти, которой так отчаянно не хватало сейчас столице. Я смотрел на профиль Николая, подсвеченный желтоватым пламенем лампы, и отчетливо понимал: мой многолетний проект завершился. Менторство больше не требовалось. За этим столом стоял полностью сформированный самодержец, готовый ломать сопротивление системы о колено.
Тишину прервал тихий стук в дверь. На пороге возник человек в глухом сюртуке — один из высокопоставленных офицеров тайной канцелярии, подчинявшийся напрямую Николаю. Он протянул сложенный вдвое лист бумаги, на котором расплылись чернила от влажного снега. Отчет агентуры ложился на стол подобно гранате с зажженным запалом. Мятежники определились с датой. Они планировали нанести удар в день приведения к присяге, пользуясь суматохой и дезориентацией в войсках.
План заговорщиков оказался пропитанным до наивности романтическим цинизмом. Они собирались вывести обманутые гвардейские полки прямо на Сенатскую площадь, размахивая лозунгами о верности Константину и требуя мифическую конституцию. В документе черным по белому значилось, что простые солдаты абсолютно уверены — Константин томится в заточении, а его супруга Конституция молит о помощи. Информационный вакуум играл на руку декабристам. Они блефовали, не зная о фактическом и окончательном отречении варшавского сидельца, и собирались использовать штыки своих подчиненных как аргумент в торге за власть.
Мои пальцы сами собой потянулись к угольному карандашу и листу плотной бумаги. Я начал набрасывать тактическую схему Сенатской площади, мозг переключился в расчетный режим. Линии складывались в узнаваемые очертания Адмиралтейства, здания Синода и памятника Петру. Я чертил сектора артиллерийского обстрела, определяя точки установки наших стальных конвертерных пушек. Высчитывал оптимальные углы для картечного залпа, перекрывал пути отхода через замерзшую Неву и Галерную улицу.
Чертеж выходил пугающе идеальным. Каждая линия означала смерть десятков и сотен молодых парней, которых просто одурачат пылкими речами командиров. Я делал эту работу с тем же стерильным спокойствием, с которым когда-то продумывал истребление французской кавалерии под Бородино. В горле встал горький ком, подступила дурнота от осознания собственной жестокости. Я рисовал мясорубку для лучших умов России, для людей, чьи идеи о свободе разделял всем сердцем.