Ровно в шесть утра аппарат на столе дернулся, издав сухой, костяной щелчок. Реле ожило. Унтер-офицер Сидоренко, вцепившись пальцами в край столешницы, начал судорожно переводить пульсации стрелки в буквы на листе.
— Давай, читай, что там? — я шагнул к столу, нависая над связистом.
— Московские казармы, ваш-бродь, — сглотнув, прохрипел Сидоренко. — Текст: «Офицеры крайне возбуждены. Солдатам приказано строиться, причина внеочередного построения не объявлена. Ждем указаний».
Внутри у меня все заледенело. Началось. Декабристы пошли ва-банк. Я выхватил листок из-под пера оператора и метнулся к винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи. Ступени мелькали под сапогами, дыхание сбивалось, но мозг уже работал в режиме чистого машинного алгоритма. Я влетел в кабинет Николая без доклада, швырнув депешу прямо поверх разложенных на столе карт.
Князь стоял у окна, сцепив руки за спиной. Он обернулся, быстро мазнул взглядом по кривым буквам и плотно сжал губы. Ни смятения, ни паники в его движениях я не заметил. Николай действовал в рамках нашего заранее согласованного плана. Пришло время играть на опережение.
— Передай приказ Измайловскому и Преображенскому полкам, — его голос звучал ровно, словно речь шла о рутинном параде. — Пусть немедленно выдвигаются к Сенатской площади. Выставить оцепление. Не атаковать. Но оружие держать наготове. Мне нужна демонстрация абсолютного превосходства, а не бойня.
Я кивнул, уже разворачиваясь к выходу. Приказ улетел по проводам в штабы верных частей ровно за одну минуту. Раньше вестовой на лошади продирался бы сквозь снежную кашу минимум полчаса, собирая на себя все заторы и ненужные взгляды. Наш электрический нерв позволил Николаю расставить фигуры на шахматной доске еще до того, как противник успел понять правила игры.
Семь утра ознаменовалось отчаянной трескотней второго аппарата. Сидоренко едва успевал записывать. «Прямая измена. Капитан Щепин-Ростовский поднял роту Московского полка. Выдвигаются в сторону Сенатской. Офицеры орут толпе: Ура Константину! Ура Конституции!»
Я выхватил лист с этим текстом и снова понес наверх. Николай прочитал донесение, скулы его заострились, а кожа приобрела неприятный пепельный оттенок. Супруга Константина, вымышленная малограмотными солдатами «Конституция», теперь маршировала по улицам, поддерживаемая звоном штыков.
— Идиоты… Они же их просто обманывают, — тихо процедил он, сминая край бумаги.
— Ими двигают красивые лозунги, Николай Павлович, — бросил я, возвращаясь к двери. — Мы будем двигать батальоны. Мой узел ждет распоряжений.
Контрмеры срабатывали с ошеломляющей скоростью, напрочь ломая тайминги заговорщиков. Я сидел за пультом, лично замыкая и размыкая медные контакты. Я чувствовал себя программистом, отлаживающим сбойный код на работающем сервере под жесткой DDOS-атакой. Преображенцы перекрыли все ключевые подступы к площади, встав несокрушимой монолитной стеной. Кавалергарды, сверкая палашами сквозь снегопад, наглухо заблокировали переправы через Мойку.
Около девяти утра мятежная колонна Московского полка прорвалась к памятнику Петру. Почти восемьсот человек, одурманенных морозным воздухом и пылкими речами командиров, выстроились в классическое оборонительное каре. Они ждали триумфа. Они ждали, что к ним начнут стекаться возмущенные горожане и другие полки, готовые присягнуть законному наследнику.
Но перед ними развернулась совершенно иная картина. Никакого вакуума власти. Их встретило плотное, ощетинившееся стволами кольцо лояльных императору гвардейских частей. Декабристы оказались в мышеловке, добровольно заперев себя на обледенелом граните.
Николай принял решение, от которого у меня волосы на затылке зашевелились. Он приказал вывести коня. Никакой свиты. Никакой охраны. Он собирался ехать к каре в одиночку. Я бросил пульт на Сидоренко, схватил подзорную трубу и рванул на крышу Зимнего, проклиная скользкие чердачные балки.
Выскочив на пронизывающий ветер, я приник к окуляру трубы. Сердце колотилось где-то у самого горла, отдаваясь глухими ударами в ушах. Маленькая фигурка Николая на статном жеребце медленно отделялась от строя преображенцев, направляясь прямо к ощетинившемуся штыками каре. Одно нервное движение пальца любого новобранца — и история империи свернет в беспросветный кровавый тупик.
Он подъехал на расстояние уверенного пистолетного выстрела. Я знал, что он сейчас скажет. Всю прошлую ночь мы выверяли этот текст, отсекая лишний пафос и оставляя только голые, бьющие по нервам факты. Николай выпрямился в седле. Его командный баритон, отточенный годами муштры и спорами в заводских цехах, разнесся над притихшей площадью.