Он не стал угрожать. Он не стал призывать к покорности перед помазанником. Николай ударил в самый корень их иллюзий. Приказным тоном он объявил о подлинном, добровольном отказе Константина от престола. Он методично разжевал солдатам, как их офицеры прямо сейчас используют их преданность, толкая под расстрел ради своих политических фантазий.
В ту же секунду с фланга каре выскочил человек с пистолетом. Петр Каховский. Вспышка, облачко сизого дыма. Пуля предназначалась стоящему чуть поодаль генералу Милорадовичу, который тоже пытался вразумить солдат. Старый вояка покачнулся и начал заваливаться на круп коня. По толпе пронесся единый, сдавленный стон.
Николай замер. Он не отшатнулся, не пришпорил коня, чтобы скрыться за спинами своей охраны. Он остался стоять на месте, словно вросший в седло каменное изваяние, пока адъютанты подхватывали раненого героя двенадцатого года. Эта выдержка подействовала на бунтовщиков сильнее картечи.
Новости от операторов летели сплошным потоком. Я спустился обратно в подвал. «Солдаты в каре растеряны! — диктовал мне Сидоренко, разбирая код дозоров. — Офицеры мечутся внутри строя, пытаются удержать дисциплину. Рядовые опускают ружья, смотрят на оцепление. Вранье про Константина раскрыто!»
Пора было заканчивать этот балаган, пока толпа не обезумела от страха. Николай прислал конного вестового с запиской. Я прыгнул к аппарату и отстучал приказ командиру артиллерийской батареи: «Подкатить конвертерные орудия. Зарядить усиленным пороховым зарядом. Холостыми. Угол возвышения — поверх голов. Дать синхронный залп».
Батарея из шести наших гладких, хищных стальных стволов выкатилась на передовую позицию. Артиллеристы сработали безупречно. Когда грянул залп, земля под зданием Зимнего дворца ощутимо содрогнулась. Стальные конвертерные пушки, свободные от снаряда, выплюнули сноп огня и грохот, вдвое превосходящий звук обычного бронзового орудия. Звуковая волна буквально снесла людей.
Психологический эффект оказался ошеломляющим. Солдаты в каре, уверенные, что сейчас их сметет настоящая картечь, рефлекторно попадали на обледенелый гранит, закрывая головы руками. Строй мгновенно развалился. Офицеры-заговорщики, осознав полное фиаско, начали бросать эфесы шпаг на снег. Менее чем через двадцать минут Сенатская площадь полностью опустела, если не считать брошенных мушкетов и треуголок.
Тридцать два офицера сдались оцеплению без единого выстрела по своим. Никаких гор трупов у памятника Петру. Никакой крови на снегу. Подъехал курьер с сообщением из госпиталя — Милорадович жив. Пуля сумасшедшего Каховского, выпущенная с приличной дистанции, прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Старый рубака отделался пробитой мышцей и изрядным испугом.
Вечером я сидел в кромешной тишине опустевшего подвала. Операторы ушли спать. Аппараты молчали. Я плеснул себе в граненый стакан неразбавленного коньяка, но не смог сделать глоток. Руки дрожали так мелко и часто, что жидкость расплескивалась на столешницу. В моей исторической памяти на этой брусчатке валялись оторванные конечности, а Нева окрашивалась малиновым. Сейчас там только растоптанный снег. Возможно, именно так и выглядит настоящий технологический прогресс.
Далеко за полночь скрипнула дверь. Николай спустился по ступеням без свиты, без мундира и эполет, укутанный в простой домашний сюртук. Князь выглядел так, словно сам сутки таскал мешки с углем. Он молча подошел к стене, не обращая внимания на пыль, и просто сполз на пол, вытянув длинные ноги.
Мы сидели в тишине минут десять. Князь повернул ко мне лицо, осунувшееся и заострившееся, но абсолютно спокойное.
— Спасибо, Макс, — произнес он, глядя на паутину проводов, уходящих в потолочный свод. — Если бы не твои треклятые катушки и скорость… я бы отдал приказ стрелять картечью. Я бы убил их. И жил бы с этим дерьмом до самого конца.
Казематы Петропавловской крепости пробирали ознобом до самых костей, вытягивая тепло из организма за считанные минуты. Я сидел за хлипким деревянным столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и тупо смотрел на раскиданные передо мной листы протоколов допросов. Сводчатый кирпичный потолок нависал прямо над макушкой, источая влагу и характерный кислый дух вековой плесени. Огонек сальной свечи нервно дергался на сквозняке.
Я отставил кружку и мои пальцы скользнули по шершавой бумаге, а в горле встал ком, который не получалось протолкнуть внутрь. Десятки исписанных страниц содержали показания людей, которых я в иной жизни, возможно, назвал бы своими единомышленниками. Они мечтали о вещах, казавшихся мне естественными и единственно правильными: конституции, гражданских правах, отмене унизительного рабства. Вчитываясь в их сбивчивые признания, записанные каллиграфическим писарским почерком, я испытывал почти физическую дурноту от парадоксальности ситуации. Я, человек из двадцать первого века, был на стороне победившего самодержавия, методично перемалывающего тех, кто пытался приблизить это самое будущее.