— Они готовы были умереть за эту страну на площади. И мы с тобой готовы. Разница заключается лишь в том, под каким углом мы рассматриваем эту любовь.
Я хмыкнул, поправляя съехавший набок воротник сюртука. Мой голос прозвучал сухо, заглушая лирические нотки.
— Разница кроется в инструментах, Ваше Высочество. Они жаждали изменить конструкцию одним махом, устроив революцию. Сверху вниз, кувалдой по тонкому механизму. Это сработало бы, но оставило бы после себя лишь груду искореженного металла. Вы можете изменить страну своими реформами. Тихо, изнутри, заменяя шестеренку за шестеренкой, не останавливая основной вал. Первый путь несомненно быстрее. Второй — гарантирует, что система не рухнет нам на головы.
Мы въехали в Москву под перезвон колоколов. Накануне самого торжества, глубокой ночью, кремлевские коридоры казались особенно гулкими. Мои сапоги глухо стучали по каменным плитам, пока охрана безмолвно пропускала меня в личные покои государя. Николай сидел за широким столом, освещенным единственным серебряным канделябром. Воск медленно плавился, стекая по витым подсвечникам.
Он жестом указал мне на стул напротив. Прямо как в наши давние посиделки в пыльной библиотеке Зимнего.
— Завтра утром митрополит провозгласит меня помазанником Божьим, — сказал Николай, сцепив длинные пальцы в неразрывный замок. Пламя единственной свечи выхватывало из полумрака заострившиеся линии его скул. — Толпа будет задыхаться от криков «Ура», а иностранные послы кинутся строчить депеши в свои столицы о рождении нового европейского колосса.
Он криво усмехнулся, глядя мне прямо в глаза, и в этой усмешке не было ни капли державного величия.
— Но ты один знаешь, кто я на самом деле, Макс. Я все тот же нескладный, перемазанный сажей и чернилами мальчишка, который до одури пытался понять, почему русские колонны так бездарно легли под Аустерлицем.
Я промолчал, отлично понимая, что слова сейчас излишни. Человек, которому предстояло стать абсолютным монархом колоссальной империи, искал во мне последнюю точку опоры перед прыжком в неизвестность.
Утро коронации ударило по глазам пронзительным, режущим светом. Высокое ясное московское небо раскинулось над древними зубцами стен. Я стоял, плотно зажатый со всех сторон в толпе специально приглашенных сановников. Солнце щедро заливало золотые маковки куполов, заставляя щуриться до слез.
Внутри Успенского собора дышать приходилось мелкими, воровскими глотками. Воздух превратился в плотный, почти осязаемый кисель, сотканный из приторной сладости нагретого ладана, чада сотен плавящихся восковых свечей и резкого цветочного парфюма. Эта удушающая смесь намертво забивала носоглотку, смешиваясь с застарелым запахом пыльных гобеленов. Я стоял, зажатый со всех сторон разряженной толпой, и чувствовал, как под жестким, наглухо застегнутым сукном вицмундира по позвоночнику медленно ползет щекочущая капля пота. Вокруг непрерывно колыхалось море золотого шитья. Рядом топорщились генеральские эполеты, царапая чужие воротники, а впереди монотонно шуршали усыпанные драгоценными камнями ризы высшего духовенства. Вся эта колоссальная, помпезная архаика вызывала у меня лишь циничную внутреннюю усмешку. Элита империи всерьез верила, что власть создается сейчас, под пение хоров, совершенно не подозревая, что настоящий стержень государства мы уже выковали в закопченном ижорском цеху.
Старый митрополит с театральной, изматывающей медлительностью поднял над головой монарха гигантскую корону. Руки старца едва заметно подрагивали от колоссального напряжения. Мириады бриллиантов поймали редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь узкие окна, и метнули на потемневшие фрески ослепительные колючие блики. Я неотрывно следил за траекторией металла, замедляя для себя время до покадровой раскадровки. Когда обод наконец коснулся волос Николая, я уловил микроскопический, чисто физиологический сбой. По линии его челюсти и мышцам шеи пробежала судорога — тело рефлекторно содрогнулось, принимая на себя этот сокрушительный исторический груз. Спустя долю секунды спазм исчез. Его позвоночник вытянулся в идеальную, железобетонную струну, а на лице не осталось ни единой эмоции. Николай окончательно скрылся под маской гранитного государственного идола. Инсталляция обновления завершилась успешно: мой главный прогрессорский «патч» намертво встал на операционную систему огромной страны.
И ровно в эту секунду снаружи грохнула артиллерия. Первый из сорока одного уставного залпа разорвал архитектурную тишину. Претерпевшие века каменные плиты пола ощутимо содрогнулись, передавая упругую ударную волну через подошвы сапог прямо в грудную клетку. Разряженная публика вокруг синхронно ахнула, инстинктивно втягивая напудренные шеи в плечи. Я же лишь плотно сомкнул веки, абстрагируясь от визуальной мишуры и до предела обостряя слух. Там, за мощными стенами, тридцать пять стандартных пушек рявкали своим привычным, раскатистым и глухим бронзовым кашлем.