— Господа сенатские ревизоры отбыли-с, Максим… фон Шталь, — математик позволил себе слабую, нервную ухмылку, водрузив фолианты на мой стол. — Искали неучтенную медь для телеграфных нужд и излишки уральского магнезита.
— И каков итог, Чижов? — я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноет уставшая спина.
— Скука и разочарование, сударь. У нас дебет с кредитом сходятся до последней полушки. Я им даже расчеты по усушке пеньки для изоляторов предоставил, в тригонометрических функциях. Они на десятой странице плюнули и уехали.
Я криво усмехнулся, постукивая карандашом по столешнице. Финансовая чистота лаборатории была моей паранойей с самого первого дня. Мы отбили атаку, проверяющие убрались ни с чем, но расслабляться не стоило. Я прекрасно осознавал — это лишь разведка боем. Нессельроде прощупывал нашу оборону, ожидая, где именно система даст трещину. Следующий удар канцлера обещал быть куда более изощренным.
Его второй маневр отличался дьявольской элегантностью. На очередном дипломатическом рауте, среди звона хрусталя и шелеста шелков, Карл Васильевич как бы случайно свел английского посланника, лорда Стрэнгфорда, с одним разговорчивым армейским капитаном. Офицер, разумеется, числился на негласном окладе у Нессельроде. Под воздействием отличного шампанского он весьма красочно расписал британцу, как лично бывал на Ижорском заводе и наблюдал там совершенно невероятные огненные фонтаны из «особых котлов».
Сигнал об этой милой светской беседе поступил ко мне на следующее же утро. Аграфена Петровна, опираясь на сучковатую трость, заглянула в мою каморку под видом передачи свежих пирожков. Несмотря на прогрессирующую слепоту, старушка держала под контролем половину дворцовой прислуги.
— Языком чесал капитан, как помелом, — прошамкала она, цепко мазнув по мне блеклыми глазами. — Англичанин-то аж расцвел весь, усы накручивал. Жди гостей, немец. Вынюхивать едут.
Пришлось срочно перехватывать инициативу. Я вызвал курьера и запустил массированную дымовую завесу. Через сеть подставных коммерсантов в Риге и Кенигсберге в европейские газеты ушли проплаченные статьи. Журналисты взахлеб писали о сенсационных «русских экспериментах с метеоритным железом», найденным в сибирской тайге. Легенда звучала как полнейший научный абсурд, но для падкой на экзотику европейской публики она оказалась идеальной наживкой, уводящей умы лондонских инженеров в сторону астрономического бреда.
Спустя три дня лорд Стрэнгфорд пожаловал собственной персоной с «дружеским визитом ознакомления». Отказать официальному послу союзной державы не позволял дипломатический протокол. Я лично встретил британца у ворот завода, нацепив на лицо маску гостеприимного, ограниченного служаки. Лорд Стрэнгфорд щурился сквозь монокль, мягко улыбался одними губами, а сам вертел головой на триста шестьдесят градусов.
Мы гуляли по пропахшим гарью цехам почти два часа. Я вдохновенно скармливал послу чудовищную высоконаучную ересь о вытяжке углерода с помощью толченых костей, попутно демонстрируя самые устаревшие, дедовские станки. Мы прошли буквально в десяти шагах от нового, секретного помещения с конвертерами. На его массивных дубовых дверях сиротливо кривилась свежевыкрашенная табличка: «Резервный склад огнеупоров. Вход строго по пропускам». Британец мазнул по ней скучающим взглядом и принялся расспрашивать меня о ценах на древесный уголь, искренне полагая, что контролирует ситуацию.
Третий выпад Нессельроде едва не стоил мне всего. Канцлер подобрался к вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Зная ее трепетное, тревожное отношение к Николаю, он начал планомерно капать ядом ей в уши во время приватных бесед. «Ваш сын окружен людьми совершенно неясного происхождения, Ваше Величество, — вкрадчиво нашептывал министр. — Этот механик фон Шталь… Влияние подобных персон на государя дискредитирует саму суть престола».
Мария Фёдоровна стала колебаться. Я физически замечал перемену в ее отношении, когда мы пересекались в дворцовых коридорах. Ее подбородок вздергивался выше, а тон становился нарочито ледяным. Рассудок говорил ей, что сын превратился в успешного, железного правителя, но инстинкт матери вопил об опасности чужака, стоящего слишком близко к трону.
Мое положение стремительно скатывалось к знакомому еще по двадцать первому веку сценарию грязных корпоративных войн. Топ-менеджер пытался сожрать независимого руководителя проекта. Идти с прямыми жалобами к Николаю означало продемонстрировать свою слабость и неспособность решать аппаратные проблемы. Трусливо отсиживаться в лаборатории — верное политическое самоубийство. Требовался хирургический удар по репутации противника.