Вечером того же дня я оказался в личных покоях императора. Николай стоял у окна, бережно укачивая на руках крошечного наследника. Малыш сопел, уткнувшись носом в сукно отцовского мундира. Монарх смотрел на засыпающий Петербург, и в его глазах плескалась совершенно не свойственная ему тревога.
— Когда я держу его вот так, Макс, — тихо произнес Николай, боясь разбудить сына, — я постоянно думаю о том, что он будет вынужден жить в том самом мире, который мы сейчас с тобой кроим на живую нитку.
Император повернулся ко мне.
— И мне до одури страшно. Если мы где-то ошибемся в расчетах, если перетянем гайки или пустим процесс на самотек — именно ему придется платить за наши ошибки. Своей головой платить.
Слова Николая резонировали в моей груди. Я вспомнил собственного отца, чье лицо уже с трудом восстанавливал в памяти. Старик любил философствовать, копаясь в гараже со старым автомобилем.
— Мир — это вовсе не то благолепие, которое мы хотим построить в своих фантазиях, Ваше Величество, — ответил я, чувствуя, как горло перехватывает от внезапного спазма тоски по той, навсегда ушедшей жизни. — Мир — это исключительно то, что мы физически оставляем после себя. Каркас. Фундамент. А уж какую лепнину они будут делать — решать им самим.
Отношения с супругой императора, Александрой Фёдоровной, всегда напоминали хождение по тонкому льду. Она продолжала ревновать мужа к звону металла и запаху пороха, но вынужденно мирилась с моим присутствием. Однажды после обеда она задержала меня в малой гостиной. Императрица сидела в кресле, поправляя кружевной платок, и смотрела на меня с прохладным уважением.
— Вы служите для него вторым позвоночником, фон Шталь, — произнесла она, чеканя слова. — Без вашей жесткости и этих несносных таблиц он бы сломался под тяжестью короны.
Я вежливо поклонился, принимая сомнительный комплимент. Но про себя усмехнулся. Никакой я не второй позвоночник. Я просто хороший, надежный костыль, временно подставленный под руку раненой империи. И однажды наступит день, когда мой ученик обязан будет отбросить эту опору в сторону и пойти дальше абсолютно самостоятельно. Иначе вся моя работа не стоила и ломаного гроша.
Глава 22
Я стоял в телеграфной комнатке над столом, опираясь ладонями о шершавое дерево, и смотрел, как унтер-офицер методично переносит пульсации магнитной стрелки на бумагу. Буквы складывались в слова, а слова — в грохочущую, неотвратимую реальность тысяча восемьсот двадцать восьмого года.
Сводки из-под Варны читали в полной тишине, нарушаемой лишь сухим щелканьем контактов. Турецкая кампания стала первым настоящим, полномасштабным полигоном для наших стальных младенцев. Конвертерные пушки, которые мы с таким маниакальным упорством выпестовали в ижорских цехах, сейчас перемалывали многовековые каменные своды османской крепости в мелкую пыль. Ядерные попадания происходили с дистанций, недоступных для понимания турецких артиллеристов. Наша сталь посылала чугун дальше, точнее и злее, чем любое орудие в Европе.
Через пару недель курьеры доставили в Петербург текст Адрианопольского мира. Я сидел в кабинете, вчитываясь в пункты договора. Контроль над устьем Дуная. Право беспрепятственного прохода через проливы. Циклопическая контрибуция, заставившая стамбульскую казну издать предсмертный хрип. Мои пальцы скользили по плотному пергаменту. Я отчетливо понимал: этот мир подписан не талантами переговорщиков. Он выбит, продавлен и оплачен абсолютным, пугающим технологическим превосходством.
Однако у любой медали есть оборотная сторона, и она имела привкус лондонского смога. Триумф России взбудоражил европейские канцелярии. Телеграфные перехваты и донесения агентуры Нессельроде ясно рисовали пренеприятнейшую картину. Англия, Франция и встревоженная Австрия начали сближаться, отодвигая старые споры на задний план. Их объединял общий, липкий страх перед медведем, который внезапно обзавелся стальными когтями. В туманной дымке над Ла-Маншем уже явственно проступали контуры коалиции, грозящей обернуться той самой Крымской войной, которой в этой ветке реальности я всеми силами пытался избежать.
Я придвинул к себе лист бумаги. Карандаш заскрипел, оставляя четкие, рубленые фразы.
«Военная сила без подкрепляющей дипломатии — это молот без управляющей руки, Ваше Величество. Мы способны разбить турок в пух и прах. Мы можем диктовать волю султану. Но мы физически не вытянем войну со всей объединенной Европой. Если перегнуть палку сейчас, они бросятся на нас скопом от банального животного ужаса».