Спустя двенадцать месяцев я лично положил на стол Николая финансовый отчет из Риги. Рекордный рост налоговых поступлений. Полное отсутствие забастовок докеров благодаря грамотно выстроенной системе арбитража. И ни одной слезной жалобы на произвол чиновников.
Николай сидел в кресле, освещенный светом карсельской лампы. Его взгляд медленно скользил по ровным столбцам безупречной статистики. Впервые за долгие, изматывающие месяцы бесконечного ручного управления на губах императора появилась искренняя, спокойная улыбка человека, увидевшего, как его машина наконец-то заработала на стабильном, автономном ходу.
Глава 23
Петербургская весна тысяча восемьсот тридцать первого года ворвалась в город не звонкой капелью, а омерзительной, чавкающей грязью и пронизывающим, стылым ветром. Я влетел в главный литейный цех Ижорского завода, ожидая привычного, бьющего по ушам грохота конвертеров и шипения раскаленного шлака. Вместо этого меня встретила абсолютно противоестественная, мертвая тишина. Массивные приводные ремни висели безвольными петлями, топки еле мерцали остывающим красноватым светом, а в воздухе стоял отчетливый, кислый запах остывающего металла.
Посреди огромного, заваленного инструментом пространства не было ни единой души. Брошенный кем-то ключ сиротливо валялся на дощатом настиле, покрываясь тонким слоем серой пыли. Эта тишина резала нервы острее любого взрыва. Я быстрым шагом направился к главным воротам, где сквозь щели в кирпичной кладке пробивался глухой, нестройный гул голосов.
Снаружи, прямо у чугунной ограды, колыхалась плотная серая масса. Несколько сотен мастеровых столпились в грязи. Их лица, покрытые въевшейся окалиной и осунувшиеся от бесконечных двухсменных вахт, выражали мрачную, монолитную отрешенность. Жилистые руки были опущены или спрятаны в карманы потертых армяков. Они не кричали, не размахивали руками. Они просто стояли, и это угрюмое, безмолвное упрямство пугало стократ сильнее открытого бунта. Огромный заводской организм встал намертво.
Я стал проталкиваться сквозь толпу. Рабочие расступались неохотно, исподлобья глядя на мой чистый сюртук. В центре людского водоворота возвышался Потап, скрестив могучие руки на кожаном фартуке. Прямо перед ним, суетливо вытирая пот со лба белоснежным платком, распинался новый управляющий — некий надворный советник Корф, назначенный по протекции из министерства. Корф сыпал казенными циркулярами, угрожая каторгой за срыв казенных поставок, но его визгливый голос тонул в глухом ропоте толпы.
— В чем причина остановки? — рявкнул я, перекрывая гул ветра, и схватил Потапа за локоть. Огромный мастер сплюнул в жидкую грязь.
— Жрать нечего, Максим фон Шталь, — прогудел он, мрачно зыркнув на бледного управленца. — Этот чинуша кормовые срезал вполовину. Парни у горна в обмороки падают от недокорма, а он нам бумажками тычет. Не пойдем к печам, покуда пайку не вернут.
Ждать развития конфликта не имело смысла. Я рванул обратно в административное здание, перепрыгивая через три ступеньки, и влетел в телеграфную комнату. Медный ключ аппарата привычно лег под пальцы, слабо холодя кожу. Я отстучал сухую, лишенную эмоций сводку прямо в Зимний дворец, описывая ситуацию без преувеличений и прикрас. Через десять томительных минут, во время которых я слышал лишь завывание сквозняка в оконных рамах, электромагнитное реле ожило.
Ответ императора оказался стремительным и пугающе прагматичным. Оператор молча протянул мне расшифрованную ленту. «Разобраться без репрессий. Оружие не применять. Управляющего доставить ко мне под конвоем». Николай усвоил уроки. Он начал понимать, что расстрел квалифицированных металлургов — это в первую очередь колоссальный экономический ущерб для империи.
Приказав заводской охране усадить сопротивляющегося Корфа в закрытый экипаж, я вернулся к воротам. Я не собирался декламировать пылкие речи с импровизированной трибуны. Достав из внутреннего кармана свой истрепанный блокнот, я шагнул прямо в гущу толпы, вдыхая кислый запах немытых тел и мокрого сукна.
— А теперь, мужики, давайте свои расчетные листы, — произнес я спокойно, усаживаясь на перевернутую пустую бочку. — Показывайте, сколько списали.
Весь день слился в бесконечную математическую рутину. Я сидел в холодных, продуваемых сквозняками бараках, выслушивая бесконечные истории о штрафах за сломанные из-за недосыпа сверла и разглядывая крошечные куски заплесневелого ржаного хлеба, выдаваемые вместо горячего обеда. Карандаш скрипел по бумаге, фиксируя копейки, которые бюрократическая машина пыталась выжать из этих людей.