Вечером, когда за окнами сгустились сизые сумерки, я остался один в своем кабинете. На столе мерцала масляная лампа. Я писал докладную Николаю, намеренно вычищая из текста любые признаки сентиментальности или призывов к христианскому милосердию. «Голодный рабочий неминуемо портит дорогостоящий металл и ломает импортные станки из-за снижения концентрации, — выводил я ровные буквы. — Сытый мастеровой бережет оба ресурса. Решение этого вопроса кроется не в монаршей щедрости, а в элементарной промышленной калькуляции. Мы теряем тысячи рублей на браке, экономя копейки на каше».
Императорская резолюция вернулась утром. Я развернул бумагу и удовлетворенно кивнул. Николай утвердил повышение жалованья на треть и, что было абсолютным нонсенсом для тогдашней России, приказал обустроить при заводе бесплатную казенную столовую. Финансирование шло напрямую из бюджета ведомства. О судьбе же чрезмерно экономного Корфа донесли быстро: бывший управляющий отправился в холодный Архангельск, пересчитывать штабеля сырых дров.
Настроение рабочих изменилось по щелчку пальцев. Свинцовая угрюмость испарилась, уступив место шумной, торопливой суете. Мастеровые повалили в цеха, их подбитые железом сапоги гулко застучали по настилам. Я стоял у входа, наблюдая, как оживает парализованный накануне заводской организм. Где-то в глубине уже разгорался огонь, оживали меха, нагнетая кислород в топки.
Потап стоял в проеме дверей литейного зала, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось суровым, но в уголках глаз плясали искры. Он смотрел на проходящих мимо молодых подмастерьев, которые еще минуту назад готовы были идти на штыки.
— Нагулялись, бездельники? — прогудел кузнец, пинком пододвигая массивную изложницу. — Хватит воздух пинать. Железо не ждет. Живо к горнам!
Ритмичный стук паровых молотов вернулся, отдаваясь вибрацией в подошвах моих сапог, но внутреннее напряжение никуда не ушло. Я стоял на верхнем ярусе, глядя на снопы искр, вылетающие из конвертера, и анализировал произошедшее. Мы потушили пожар, залив его деньгами и едой. Но сама структура фундамента оставалась гнилой до основания. Этот кризис был лишь симптомом.
Пока рабочий у станка остается крепостным, приписанным к заводу или барину, он функционирует исключительно как биологический инструмент. Систему можно сколько угодно смазывать премиями или в воспитательных целях бить кнутом по хребтине, но предел ее мощности жестко ограничен самой природой принуждения. Рабский труд всегда порождает унылое стремление сделать ровно столько, чтобы сегодня не выпороли, и ни каплей больше. Свободная инициатива в таких условиях не рождается — она дохнет еще на подлете, задушенная осознанием, что любой твой рывок лишь увеличит норму выработки для всей смены.
Я до боли впился пальцами в чугунные перила мостика, наблюдая сверху за цехом. Снизу несло пережженным маслом, окалиной и тем специфическим, солоноватым духом немытых мужских тел, который не выветривался из Ижоры десятилетиями. В памяти навязчиво всплывали страницы из учебников экономики двадцать первого века, которые я когда-то пролистывал в универе, мечтая лишь о том, чтобы поскорее сдать зачет и пойти пить пиво. Кто же знал, что Адам Смит и прочие бородачи станут моей настольной библией в девятнадцатом столетии. Превосходство капитализма над феодализмом базировалось вовсе не на абстрактной морали или гуманизме, а на голой, безжалостной термодинамике свободного рынка. По-настоящему эффективен только тот человек, который, просыпаясь утром, осознает: его сегодняшний обед и сапоги для детей зависят от его личных усилий, а не от милости барина. Если мы всерьез намерены перегнать британские мануфактуры, нам придется менять само топливо империи. Иначе мы так и будем коптить небо, выдавая на гора жалкие крохи по сравнению с Шеффилдом.
Разговор с императором состоялся в малом кабинете Зимнего дворца и оказался одним из самых изматывающих за всю нашу долгую и, честно говоря, довольно странную совместную историю. В комнате пахло лимонной мастикой, которой натирали паркет, и застоявшимся ароматом горячего сургуча — Николай только что закончил запечатывать депеши. Солнечный луч пробивался сквозь высокое окно, высвечивая мириады пылинок, танцующих над столом. Николай стоял у огромной, во всю стену, карты империи, задумчиво водя по ней сапфировым циркулем, словно примеряя, куда бы еще воткнуть новую крепость или завод. Его спина, затянутая в мундир, казалась прямой до неестественности, будто в позвоночник ему вставили стальной рельс.