— Ваше Величество, мы никогда не выстроим настоящую промышленную державу, пока опираемся на рабский труд, — произнес я, сделав осторожный шаг из тени поближе к свету канделябров. — Это всё равно что пытаться разогнать паровоз, засыпая в топку сырые дрова и удивляясь, почему он едва ползет.
Император резко вскинул голову, и я увидел, как на его лице мгновенно обозначились желваки. Скулы напряглись так, что профиль стал похож на чеканку на медали. Он не любил, когда я заходил с козырей, ставя под сомнение сами основы его мира.
— Англия опережает нас вовсе не в совершенстве технологий, Николай Павлович, — продолжил я, намеренно нанося удар по его профессиональной гордости инженера. — Наша сталь объективно чище, наши пушки бьют дальше. Они опережают нас наличием той самой свободы, от которой у наших министров случается падучая. Их рабочий — не вещь. Он обладает правом просто развернуться и уйти за ворота, если его не устраивает плата или отношение. И именно поэтому он вгрызается в работу, трудясь у станка втрое усерднее нашего мужика. Наш-то прекрасно знает: как бы он ни старался, он прикован к этой наковальне пожизненно, словно каторжник к тачке.
Николай долго молчал, и эта тишина в кабинете стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Он аккуратно, с какой-то избыточной тщательностью отодвинул от себя стопку бумаг. Я почти физически ощущал ту ожесточенную борьбу, что разыгрывалась сейчас за его высоким лбом. Выстроенный мысленный поток технократа, который я в него вбивал годами, прекрасно понимал безупречную эффективность предложенной модели. Но этот рассудок намертво сцепился с природным, почти мистическим страхом самодержца перед любым социальным движением, способным перерасти в хаос.
Паузу нарушало лишь уютное потрескивание дров в камине да мерный тик напольных часов. Отблески пламени скользили по золотому шитью его мундира, заставляя награды на груди вспыхивать короткими искрами. Николай медленно повернулся к окну, уставившись на набережную Невы. Он явно обдумывал конструкцию, которая позволила бы поднять давление в котле, не рискуя при этом, что его разорвет в клочья вместе со всем дворцом.
Компромисс оформился глубоко за полночь. Мы выпили целый кувшин остывшего, горького и совершенно отвратительного кофе, прежде чем на бумаге появились первые четкие контуры решения. Николай не готов был рубить всю систему разом — это была бы политическая эвтаназия. Вместо этого он, проявив неожиданную гибкость, нашел изящный юридический обходной путь, настоящий «костыль» в коде империи. На бумаге, пахнущей свежими чернилами, появилось понятие «вольные мастеровые».
Согласно этому указу, рабочие государственных казенных заводов отныне получали полную личную свободу. Они наделялись законным правом переходить с одного предприятия на другое, самостоятельно заключать и, что самое важное, расторгать контракты. Это еще не было тем самым грандиозным освобождением миллионов, о котором грезили декабристы в своих казематах, но это стало первой, по-настоящему колоссальной трещиной в монолитной стене русского рабства. Я смотрел, как Николай ставит свою размашистую подпись под указом, и понимал: старый мир только что официально приговорили.
Объявление этого указа на Ижорском заводе вызвало эффект разорвавшейся гранаты. В обеденный перерыв, когда шум станков немного приутих, люди сплошной серой массой толпились у конторы, жадно слушая, как полковой писарь монотонно зачитывает текст, стараясь перекричать гул остывающих печей. Мужики стояли, затаив дыхание, прижав к груди засаленные картузы. Они юридически стали свободными. Любой из них прямо сейчас мог собрать свои нехитрые пожитки в узел и просто выйти за чугунные ворота, не оглядываясь на жандармов и не спрашивая дозволения управителя.
Воздух в тот день казался непривычно плотным, звенящим от коллективного напряжения и пугающего непонимания — а что, собственно, делать с этой внезапно рухнувшей на плечи волей? Я смотрел на их почерневшие от угольной пыли лица, на мозолистые ладони, и видел в глазах людей не радость, а какой-то первобытный, ошеломляющий ступор. Свобода пахла не розами, она пахла ответственностью, к которой их никто не готовил. Но механизм был запущен, и обратного хода у этого поршня уже не существовало.
На пустую бочку влез Потап. Он вытер почерневшие ладони о штаны и обвел притихшую толпу суровым взглядом.
— Ну чего уставились? — громко спросил мастер, указывая пальцем на выездной тракт. — Можно уходить. Топайте. Только вот куда? Здесь у вас сталь, крыша над головой, горячая похлебка и звонкая монета. А там что? Гнилое поле с репой да водка по кабакам?