Ветер доносил обрывки фраз.
— … экономическая неизбежность, Ваше Высочество… — голос Сперанского был тихим, но четким. — Нельзя построить каменный дом на гнилых сваях. Крепостное право тормозит промышленность. Заводы требуют вольнонаемных рук, а не приписных крестьян.
Николай что-то спросил, горячо жестикулируя. Видимо, привел мой аргумент про «трение».
— Блестящее сравнение! — восхитился Сперанский. — Мы тратим ресурсы на принуждение, вместо развития. Наполеон силен тем, что освободил энергию нации. Мы же свою держим в кандалах… Война, которая грядет, покажет это со страшной ясностью. Мы победим, ибо дух русский велик, но цена… Цена будет страшной, ибо платить будем телами, а не механизмами.
Я стоял, уткнувшись в свой рисунок, и чувствовал, как внутри все ликует. Сперанский говорил то, что я, «немецкий механик», сказать не мог, не рискуя головой. Он говорил как государственный муж, облекая мои инженерные метафоры в политическую форму.
Беседа длилась минут пятнадцать. Потом они раскланялись. Сперанский пошел своей дорогой, задумчиво постукивая тростью, а Николай направился ко мне.
Вид у него был такой, словно его пыльным мешком по голове ударили. Он был бледен и потрясен.
— Ты знал? — спросил он, подойдя вплотную.
— О чем, Ваше Высочество? — я невинно поднял глаза от листа бумаги.
— О том, что он так думает. Он сказал слово в слово то, о чем мы говорили ночью. Только… страшнее. Он сказал, что без свободы мы проиграем будущее, даже если выиграем войну.
Николай впился в меня взглядом. В его глазах сейчас светился тот самый острый и опасный огонек подозрения, который я уже видел раньше.
— Откуда ты знал, Максим? Ты что, читал его секретные записки? Или ты… общаешься с ним?
У меня похолодело внутри. Переиграл. Слишком точное попадание. Для дворцового мира такая осведомленность «простого истопника» — это маркер шпиона.
— Ваше Высочество, помилуйте, — я постарался изобразить искреннее недоумение. — Какие записки? Просто… Сперанский часто гуляет здесь. Он человек одинокий, мыслит вслух. Бормочет. Пару раз я слышал обрывки фраз про «свободный труд» и «промышленный тупик», когда сидел в кустах с нивелиром. Сложил два и два. Инженерная привычка.
Николай смотрел на меня еще несколько секунд, не мигая. Он взвешивал мою ложь. Она была тонкой, почти прозрачной, но проверить её было невозможно.
— Бормочет, значит… — наконец произнес он медленно.
— Именно так. Гении часто разговаривают сами с собой.
Он выдохнул, напряжение спало, но осадок остался.
— Может быть, — он отвернулся, глядя на пустую аллею. — Но он прав, Максим. Черт побери, он прав. И это пугает меня больше, чем все французские пушки. Потому что пушки можно отлить, а как перелить народ?
Я мысленно вытер пот со лба. Пронесло. Но лимит моей «удачливости» и «проницательности» таял на глазах. Нужно быть осторожнее.
Записка возникла на верстаке из ниоткуда, словно материализовалась из сгущающихся сумерек. Никаких вензелей, никакой сургучной печати с двуглавым орлом, пахнущей дорогой канцелярией. Просто клочок плотной и желтоватой бумаги, сложенный вдвое.
«Жду в восемь. Кабинет при Артиллерийском департаменте».
Подписи не было. Но она и не требовалась. Я слишком хорошо знал этот почерк — жесткий, с сильным нажимом, где каждая буква была выведена с четкостью штыкового укола. Так пишут люди, которые не просят, а отдают приказы, ожидая их немедленного исполнения. Граф Алексей Андреевич Аракчеев.
По спине пробежал сквозняк, хотя дверь была плотно закрыта. Встречи с графом по степени душевного комфорта можно было сравнить разве что с визитом к дантисту, который вместо щипцов держит в руках каленое железо.
Я поднял глаза. Кузьма, который возился с заготовками для шомполов, замер. Он видел, кто принес записку — молчаливый фельдъегерь в сером мундире, появившийся и исчезнувший как привидение. Старый мастер посмотрел на меня сочувствующим взглядом.
— С Богом, герр Максим, — тихо буркнул он и размашисто, истово перекрестил мне спину. — Может, обойдется.
— Обойдется, Кузьма. Мы казенное имущество не крали, нам бояться нечего.
Я соврал. Бояться было чего. В мире Аракчеева отсутствие вины не гарантировало отсутствия наказания. Там действовали иные законы физики.
Коридоры Артиллерийского департамента встретили меня гулкой тишиной. Здесь не было золоченой лепнины Зимнего или уютных гобеленов Павловска. Стены украшали суровые, сугубо утилитарные вещи: чертежи лафетов, схемы казенных частей орудий и портреты артиллерийских генералов минувших эпох. Все они смотрели с холстов одинаково — насупленно, строго, словно проверяли, начищены ли у меня пуговицы и уставной ли длины шаг.