Кто-то громко вздохнул.
— «…завещаю своей дочери Ребекке Пейтон. Дом в Эверетте с землей и прочим хозяйством переходит во владение моей жены Сары Пейтон, ей же назначается пожизненное содержание в размере ста пятидесяти тысяч долларов ежегодно, сумма эта выплачивается из процентов по ценным бумагам…»
В общем, дочь будет оплачивать жизнь матери — разумно. Если, конечно, Ребекка сумеет правильно распорядиться доставшимся ей капиталом.
Сара что-то пробормотала, Качински не вслушивался — у нее пока не было повода быть недовольной: воля завещателя обеспечивала ей безбедное существование.
— «Первой моей жене Селии Пейтон, урожденной Фокс, я оставляю свой дом в Детройте со всем его содержимым, а также два миллиона долларов по состоянию на третье ноября две тысячи пятого года, лежащих на моем счету в банке «Коламбус», отделение в Эверетте…»
У Селии хватило ума промолчать. Вообще-то, согласно соглашению о разводе, она уже имела годовой доход в тридцать тысяч долларов, присужденный ей в качестве отступного, так что в результате получалось, что будущее Селии обеспечено уж во всяком случае не хуже, чем будущее второй жены Стивена, на долю которой выпало достаточно испытаний, в то время как Селия вовремя устранилась от забот о муже-паралитике. Возможно, Сара посчитала этот пункт завещания не очень справедливым, но комментировать не стала. Адвокат бросил на нее быстрый взгляд поверх страницы — Сара сидела с отрешенным видом, сложив руки на груди и глядя в пол.
— «Михаэлю, — продолжал он, — сыну от первого брака, я оставляю свои автомобили и самолет «Сессна-414»…»
— Самолет? — удивленно воскликнул Михаэль.
— Да, — подтвердил Качински. — Вы, вероятно, не знаете, но у Стивена в последние годы возникла такая… гм… любовь к разным техническим новинкам. Он не мог ездить, но по его указаниям я приобрел для него три автомобиля — «Хонду», «Форд-транзит» и внедорожник «Исузу», а в прошлом году купил легкий двухмоторный самолет «Сессна-414», он находится в ангаре номер тридцать один аэропорта в Детройте… Могу я продолжить?
— Да-да, — пробормотал Михаэль и бросил взгляд на мать — он-то прекрасно понимал, что от нее зависит, доведется ли ему сесть за штурвал самолета, наверняка ведь мальчишкой он мечтал взлететь над облаками…
Дальше следовали мелкие распоряжения по вкладам, акциям, деловым бумагам; суммы, оставленные слугам, — тридцать тысяч долларов — получил, например, Селдом Пратчер, шестой год ухаживавший за садом, расположенным между домом и пригорком, с высоты которого Стивен любил наблюдать восходы. Адвокат быстро дочитал до конца первой части, положил лист на стол и взял второй.
— Каждой сестре по серьгам, — проговорила Сара и встала. — Хотя, честно говоря, я не очень поняла, почему Стив…
Она не договорила — впрочем, мысль ее была понятна и без слов.
Ребекка поднялась следом за матерью.
— Я… — пробормотала она, пытаясь, видимо, подыскать приличествующие случаю слова. — Папа всегда меня… Он… Мы так любили друг друга…
Она готова была расплакаться, но не хотела показывать свои чувства при «посторонних».
Михаэль и Селия тоже решили, что с чтением покончено, и начали о чем-то тихо переговариваться. Адвокату пришлось повысить голос и привлечь внимание к своим словам.
— Прошу прощения, — сказал он. — Здесь есть вторая часть, поэтому я просил бы вас остаться на своих местах и выслушать текст до конца.
— Вторая часть? — с недоумением переспросила Сара. — В завещании, которое я знаю, нет никакой второй части, а это не сильно от того отличается.
— Прошу вас, Сара, сядьте, — мягко сказал Качински. — И вы, Ребекка.
Сара что-то пробормотала, адвокат не расслышал, но ему показалось, что она сказала: «Если он еще что-то оставил этой суке…» Оставил, да. Качински откашлялся и поднес лист ближе к глазам — не то чтобы плохо видел строчки, он, собственно, прекрасно знал наизусть весь следующий текст, но ему не хотелось смотреть на лица наследников, почему-то именно в тот момент он понял, насколько эти люди были мало похожи на человека, с которым бок о бок жили многие годы. Качински понимал, что, скорее всего, не прав, внешнее (разве он видел глубже?) заслоняло их внутренний мир, остававшийся для него недоступным многие годы — впрочем, не столько даже недоступным, сколько неинтересным.
Однажды он спросил Стива, у них был доверительный разговор, и адвокат счел возможным задать вопрос, который никогда не задал бы в иных, более стандартных, что ли, обстоятельствах: