— Ты подпишешь?
— Конечно. Два миллиона и дом в Детройте.
— И способность к сопереживанию.
— От того, что я подпишу, ничего не изменится. Если во мне чего-то нет, то от какой-то подписи…
— Ты точно подпишешь?
— Послушай… Это шанс, верно? Я никогда больше… Почему я должна отказываться от денег? Только потому, что какие-то фантазии…
— Ты не ответила.
Молчание.
— Не знаю. Скорее всего, подпишу. Но если ты думаешь, что мне не страшно… Этот проклятый Стив…
— Селия!
— Ах, оставь! Можно подумать, ты была от него без ума! Он был невозможным человеком, всегда таким был. А когда заболел, так стал просто невыносим. Ты думаешь, я такая стерва — бросила больного, не захотела возиться с инвалидом, да? Ты ведь так не думаешь, Сара. Другие могут, другие не знают, каким был Стив, но ты-то за эти двадцать лет… Разве он не разговаривал с тобой, как с муравьем, на которого можно наступить? Он не…
— Замолчи!
— Почему я должна молчать? Он и теперь свои миллионы не хочет отдать ни мне, ни тебе, ни детям, вот и придумал эту дурацкую… Кто-нибудь обязательно испугается, не подпишет, и все достанется фонду, которым будет распоряжаться Збигнев. Может, Збигнев Стива и надоумил на все это. Ты знаешь, какими были их отношения?
— Селия, замолчи, это переходит все границы!
— Боишься правды?
— Это неправда! Я не хочу об этом говорить. Извини, я устала и иду спать. Так ты подпишешь бумагу?
— Не знаю. Подумаю. Стив способен подложить мне любую свинью. Даже после смерти. Он мог…
— Ты же говорила, что…
— Говорила. Не знаю. Скорее всего, подпишу. Или нет. Спокойной ночи, Сара.
— Знаешь, не такой плохой рулет, как мне показалось вначале, — сказал Михаэль, доедая последний кусок и подбирая крошки. — И чай замечательный. У тебя все так хорошо получается, Ребекка. Я жалею, что мы мало общались.
— Скажи спасибо матери, — сухо отозвалась Ребекка. — Господи, какой ужасный разговор. Зачем мы это слушали?
— Так получилось, — легкомысленно заявил Михаэль. — По-твоему, мама подпишет?
— Недавно ты утверждал, что — да. Ты хорошо знаешь собственную мать?
— Не знаю, ты права. Мать никогда не рассказывала, что отец так с ней обращался.
— Как с муравьем? Папа… Он был самым добрым человеком в мире.
— По отношению к другим. К тем, кому он помогал.
— И к нам с мамой тоже, уверяю тебя. Он ни разу меня не наказал, а я была не очень-то послушна. Он ни разу не повысил голос на маму, называл ее «моя любимая Сара», и ты бы видел его глаза, когда он смотрел на нее… думал, что никто не видит, а я видела.
— А ты подпишешь?
— Что? Да, конечно.
— Думаешь, отец мог это… ну, устроить так, чтобы мы действительно… Это же невозможно! Наука этого не допускает.
— Тогда чего боишься ты? Я вижу — ты боишься. Подпишешь, и вдруг на тебя свалится все знание, а ты не готов, ты можешь утонуть…
— Ребекка, скажи честно: ты думаешь, отец мог это сделать?
— Конечно. Если он так написал, значит, так и будет.
— И ты готова…
Ребекка промолчала. Медленно поставила чашку на журнальный столик, сложила руки на коленях, она не хотела смотреть на Михаэля, но что-то притягивало, она отводила взгляд, но почему-то получалось, что она все равно видит его глаза, будто пространство в гостиной искривилось, линии замкнулись и невозможно было смотреть на часы, висевшие на стене, потому что она видела не циферблат, а напряженное лицо Михаэля, и даже на собственные ладони смотреть было невозможно, потому что они стали зеркальцами, отражавшими лицо Михаэля, его насупленные брови, плотно сжатые губы и взгляд — она не хотела, чтобы Михаэль смотрел на нее таким взглядом, он не должен был…
— Не знаю, — сказала Ребекка. — Конечно, я… боюсь. И если подпишу… Совсем не потому, что хочу получить деньги… Мне кажется, что без этих денег я буду счастливее, мне всякий раз дурно делается, когда я думаю, сколько что стоит и нужно ли это покупать, мне вещи мешают, они делают меня несвободной, понимаешь, я бы обошлась без них… Но если папа хочет… хотел, чтобы я стала частицей его личности… я не могу оценить иначе то, что он написал… если он захотел, чтобы мы приняли в себя его личность… ты разве не заметил: он разделил между нами самого себя, свою суть, свое «я», он не сделал бы этого, если бы считал невозможным. И еще… если он хотел оставить на земле собственную личность, он бы выбрал… ну, кого-то одного, кому завещал бы… А он разделил между нами четырьмя…
— Пятью, — поправил Михаэль, — мы все время забываем о Саманте, которая даже на похороны не изволила приехать.