За окном кипела жизнь. Торопились пешеходы, сновали по эстакаде машины, подмигивали светофоры. «Не тому доверился, — подумал Быстров. — Надо было левой руке, она к сердцу ближе. Снегирь бы не промазал». Он вспомнил предсмертный взгляд Хромого Хомы. Даже покидая сей бренный мир, тот не желал мириться с поражением, все норовил дотянуться до валявшегося в углу «Ругера» сорок пятого калибра. Матвей не испытывал сострадания к умирающему, слишком много трупов оставил Хома позади себя. И не было в нем ничего человеческого. Впрочем, нет, одна человеческая страсть ему не была чужда. Такое случается и с самыми отпетыми негодяями. Тот же Гитлер, например, очень любил собак и живопись. А Хромой был страстным орнитологом. Он даже подельникам давал «пернатые» клички: Чижик, Снегирь, Зяблик... Хотя это у блатных не принято — «погоняло» менять, но Хромой, как под свою руку кого принимал, тут же новичка в какое-нибудь пернатое перекраивал. И соглашались бойцы, потому что выгодно было под Хромым ходить, сытно. А что опасно — это потом выяснилось, когда в Овражек спецагент из Москвы приехал. Вот каким человеком был Хромой Хома, сильным и неуступчивым даже на краю могилы. Когда Матвей узнал его ближе, у него сложилось впечатление, что, супротив законов Природы, «трубопрокатный кандидат» собирается жить вечно. Не вышло. Потому что в данном конкретном месте и в данном конкретном случае роль Природы исполнял Быстров. Он наложил свои ограничения, указал предел. И вот Хома умирал, шевелил пальцами в сантиметре от рубчатой рукоятки «Ругера», а Снегирь и Зяблик лежали, разбросанные выстрелами, в углах комнаты.
Дз-з-зынь!
В стекле перед глазами Быстрова возникла дырка. Обожгло щеку. За спиной зазвенело, но Матвей не оглянулся — он распахивал створки. Справившись, перевесился через подоконник, не думая, что являет собой отличную, уже ничем не защищенную мишень.
Он сразу определил, что стреляли из белого «Мерседеса», остановившегося на эстакаде якобы из-за поломки, а теперь рванувшего с места. Там же стояла и машина Чижика...
Быстров прищурился, максимально заостряя зрение, и различил за задним стеклом автомобиля что-то трепещущее и подпрыгивающее, желто-зеленое и лохматое. Какая-то игрушка-талисман на присоске, а какая именно — не разглядеть.
Матвей со свистом выругался сквозь зубы, отчего они заболели втрое сильнее, и не без труда вернул стальные рамы в исходное положение.
Пуля срезала шнур от лампы, и Быстров представил, какую физиономию скорчит Божичко, когда узнает, что ему вновь предстоит заниматься освещением кабинета № 700.
На противоположной от окна стене следа от пули не было. Но там стоял платяной шкаф с приоткрытыми дверцами, и резонно было предположить, что пуля влетела туда.
Хрустя ботинками по осколкам лампы, Быстров пересек кабинет и открыл дверцы шкафа. Парадная шинель была продырявлена. Матвей запустил руку в ее шершавые складки, покопался там и достал конический кусочек металла. Нечто подобное он и ожидал увидеть. Это была тяжелая пуля с титано-во-кадмиевой оболочкой и ртутным наполнением. Никакая броня не устоит! А стреляли, конечно, из «Ремингтона», такая мощь — только у него.
Матвей взглянул в зеркало, врезанное в дверцу. На его щеке алело маленькое пятнышко. На сантиметр левее — и он остался бы без челюсти, на два сантиметра — без головы.
В отсутствие Хомы оставалось строить версии, кому до такой степени понадобилась жизнь спецагента, что была забыта осторожность и открыта стрельба среди белого дня в самом центре Москвы. Вообще-то, список был изрядный и выбор богатый. Но что-то подсказывало Быстрову — может быть, тот самый нюх сыщика, которым гордился полковник Ухов и которому никогда особенно не доверял Матвей, — так вот, что-то подсказывало: это Динозавр сделал свой первый ход. Что ж, теперь его, Быстрова, очередь.
— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его...
Глава 3
Садистские штучки
— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его, папа.
Матвей покатал на ладони пулю. Достойный экземпляр для его собрания.