Дэвидом Копперфильдом Матвей Быстров не был. Правда, выпутываться из цепей, ремней и. веревок, выщелкивая суставы, подобно великому чародею Гарри Гудини или менее великому Давиду Коткину, взявшему сценический псевдоним Копперфильд, спецагент умел. Но тут ведь что важно? Напрячь мускулы, увеличивая их объем в момент связывания. Тогда можно вывернуться, и это даже не очень трудно. А он в тот момент находился в бессознательном состоянии, посему упаковали его так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть, образно, конечно, говоря. Тут бы и американские фокусники не справились, со всем своим мастерством.
И все же Быстров предпринял третью попытку — рванулся.
— Я кому сказал! — угрожающе произнес мужик.
Быстров притих. Обидно было до слез. Но он, естественно, не заплакал. Мужчины не плачут! Впору было взвыть по-волчьи от досады и беспомощности. Но он молчал, поскольку не зверь он — человек. И только чисто по-человечески клял себя про себя последними и предпоследними словами. Надо же так лопухнуться! Как он мог забыть, что анестезию имеют право делать только врачи, а никак не медсестры. И еще деталь — очередь, которая исчезла самым загадочным образом. Это для него, Быстрова, готовили территорию, чтобы никто не помешал захвату. Вот сколько зацепок, которые должны были его насторожить. Не насторожили! Видимо, и впрямь перед кабинетом зубного врача человек теряет львиную долю интеллекта. Да-а, провели его, как слепого кутенка провели.
Минуту спустя, справившись с обидой, а вернее, смирившись с ней и сделав выводы на будущее, Матвей разлепил запекшиеся губы:
— Где я?
— В санатории! — прошамкал Мордатый, отправляя в рот белую тирольскую булочку с толстым-толстым слоем масла и таким же толстым слоем колбасных кружков. Хохотнул, чуть не подавился, прокашлялся и доверительно сообщил: — У нас своя специфика. Мы пальчиками занимаемся. И горлом. После нашего маникюра все говорят, и ты заговоришь. Да что там, соловьем зачирикаешь!
— Чирикают воробьи, — поправил Матвей.
— Это как с ними обходиться. Ты мне воробья дай, он через пять минут канарейкой зальется.
Мордатый отправил в рот следующую булочку — целиком заглотил, пасть позволяла — и принялся с аппетитом жевать. Быстров ощутил спазм в желудке. У него появилось предчувствие, что ничего хорошего его впереди не ждет.
— Зачем я вам понадобился? — прохрипел он.
— Чего? — проглотив непрожеванное, изумился охранник. — Чего балакаешь?
— Зачем я вам нужен?
— A-а... Так мелешь, ничего не разобрать. Но ты, паря, не беспокойся, мы... эту... дикцию тоже исправляем. — Мордатый запустил руку в карман и вытащил пассатижи. — Во! Универсальный инструмент. Для начала вырвем ноготки...
Есть такие цветы, но цветы были ни при чем. Быстров на этот счет не заблуждался. Желудок опять дал о себе знать. Предчувствие мало-помалу превращалось в уверенность.
—...потом пару косточек расплющим. Запоешь, как соловей. Не остановишь. Будешь петь с утра до вечера и с вечера до утра.
«Дались ему соловьи!» — подумал Матвей, после чего процитировал Льва Толстого, сочинения которого Ольга Савельевна с раннего детства подсовывала сыну, и они ему в конце концов даже понравились:
— Я не соловей, чтобы каждый день петь одним голосом.
— Чего?
— Это не я, это Лев Николаевич. Но я с ним согласен.
— Какой Лев Николаевич?
— Толстой.
— Это который «Война и мир»?
— И пастушок. Кричал: «Волки! Волки!», — а потом его самого съели.
Мордатый взял с подноса очередную булку и стал намазывать ее маслом. Вид у него был озадаченный, потом стал суровым.
— Шуткуешь, — бесцветным голосом проговорил он, запихивая булку в рот, и закончил, шамкая: — Вот намотаем...
Но закончить ему не дали, и специальный агент не смог уяснить, что именно и на что конкретно собирается намотать Мордатый. Возможно, кишки, не исключено — на вертел. Но раздался скрип петель, и мужик вскочил, едва не опрокинув поднос. Страж стоял и ел не только то, что в данный момент находилось у него во рту, он ел кого-то, пока невидимого Быстрову. Ел глазами.
— Все в порядке? — спросил показавшийся Матвею знакомым женский голос.
— Оклемался, — отрапортовал Мордатый, проталкивая остатки пищи по пищеводу и не решаясь помочь себе в этом «спрайтом». — Суетится.
— Это понятно, — голос зазвучал ближе. — Так проколоться!
Цок, цок.
По звуку, который извлекали из кафельных плиток пола каблуки, Быстров определил: вес средний, спортивная, возраст в районе тридцати. Похоже, давешняя «бука». И голос похож.