— А посему...
Красноречие пленника не очаровало Гадюку Вторую. Напротив, по мере того как Быстров все глубже забирался в словесные дебри, она все больше мрачнела. В конце концов лже-медсестра утомленно прикрыла глаза.
— Довольно, — прервала она вербальное извержение. — Меньше слов, больше дела. А дела ваши, господин пленник, аховые. Ноя добрая, есть у меня такая слабость. Даю пятнадцать минут на размышление и еще раз советую поразмыслить о незавидной судьбе российского инвалида. Стоит ли молчание здоровья? Не уверена. Жизни? Убеждена, что нет. Поэтому хорошенько подумайте! — Гадюка Вторая повернулась к томящемуся в ожидании палачу: — Присмотри тут, Степушка.
Она исчезла из поля зрения спецагента и, судя по скрипу дверных петель, из подвала тоже.
— Ну, погоди! — проговорил Мордатый с интонациями ребенка, обидевшегося на телевизор за то, что тот не показывает любимый мультфильм. Время вышло, а вместо волка с зайцем какие-то дядьки все говорят, говорят...
Степан взглянул на свои часы. Быстров тоже посмотрел на свои часы. Это были одни и те же часы, только теперь его часы украшали волосатую бандитскую руку. Было досадно, потому что этот псевдо-«Ролекс» Матвей год назад получил из рук Василия Федоровича Божичко. Часы были не обычные, а с секретом. Даже с несколькими секретами. И ни один из этих секретов за истекший год спецагента не подвел. Было досадно видеть такую тонкую штучку на толстой руке охранника. Обидно и горько. Ненароком сломать может!
Мордатый засек время.
— Ужо я до тебя доберусь.
Матвей усмехнулся, выказывая презрение. Обрюзгшая физиономия мужика пошла пятнами — там, где была свободна от хитиновых пластинок, снова привидевшихся Быстрову.
Степан что-то проворчал под нос, придвинул ногой стул, сел и зачавкал с утроенным усердием. Булочки с невероятной быстротой исчезали в бездонном колодце, окруженном многодневной щетиной. Туда же лился «спрайт».
Спецагент отвел глаза. Зрелище набивающего утробу тюремщика было неудобоваримым. Агента замутило, но он вырвался из состояния физического неудобства, ибо другие у него были задачи. Первая из первых: как обрести свободу, что делать?
Матвей мысленно пролистал одноименный роман Чернышевского. Ах, какой замечательный ответ — пускай наивный, но все равно замечательный — дал автор на поставленный вопрос. К сожалению, Быстрову сейчас надо думать не о свободе духа, а о свободе тела. Иные времена, иные нравы! И жанры иные.
Глаза спецагента бесцельно шарили по потолку, точно ожидая, что на нем вдруг возникнут письмена, указующие путь к спасению. Опять-таки тела.
Вместо строк потолок расчертила узкая черная полоска, будто консервный нож взрезал банку. Спецагент затаил дыхание, что с учетом перетянувших грудь ремней сделать было легче легкого. Щель медленно расширялась, и Быстров понял, что кто-то осторожно открывает давно примеченный им люк, с которым Матвей никаких планов не связывал из-за его абсолютной недостижимости.
Щель беззвучно увеличилась настолько, что вместила предмет изящной формы, отточенной опытом и промышленным дизайном. Шампанское? Быстров отказывался верить своим глазам. Пришлось поверить.
Бутылка покачалась у края люка и отправилась в полет. Бросавший точно рассчитал траекторию, имея в виду конкретную цель. Целью оказалась голова тюремщика.
Когда на воду спускают корабль, к веревке привязывают бутылку шампанского и вручают ее дамочке или высокому чину, в симпатиях которого заинтересован судовладелец. Улыбнувшись в объективы, дамочка или чиновник разжимают руки, и бутылка отправляется в недолгий смертельный полет. И разбивается о борт судна. Значит, все будет хорошо! Или не разбивается. Это к беде, а то и к кораблекрушению. Последнее — когда не разбивается — случается не так уж редко, оттого-то так много морских катастроф, а эфир полнится сигналами «SOS». Ну, казалось бы, стеклу никак не устоять против железа, а поди ж ты...
Череп Степана был крепче стали. На сей счет подозрения у Быстрова и прежде имелись, а теперь появилась уверенность, основанная на эмпирическом опыте. Бутылка раскололась, забрызгав палача благородной пеной. Эго к удаче. Вог только чьей?
В отличие от черепного свода, за сохранность содержимого головы Мордатого спецагент ручаться не мог, хотя с первой минуты предположил, что умом тюремщик не блещет, имея, должно быть, мозг маленький, как у ящера. Попробуй такой повреди! Очевидно, создавая Мордатого, природа так увлеклась лепкой костей, что на другое у нее не осталось ни желания, ни сил.