Лисичкина громко чихнула, а затем расчихалась неудержимо.
Быстров закашлялся, непроизвольно наклонился и врезался головой во что-то настолько твердое, вышибающее искры, что на мгновение потерял контроль над собой.
Когда контроль был обретен вновь, Матвей обнаружил себя в коленопреклоненном состоянии. Его окатило волной ужаса: еще не бывало такого, чтобы сотрудник отдела № 7 выю гнул, следы лизал, челом бил. Потребовалось несколько секунд, прежде чем Быстров осознал: не виноватый он, просто резкий очень, а камень больно твердый.
Девушка отчихалась и принялась всхлипывать. На это надо было как-то реагировать. Матвей раскрыл непроизвольно сомкнувшиеся при ударе и падении веки и ничего не увидел. Черно, как у негра в желудке. Там он, правда, не бывал, но сравнение приличнее, чем когда сзади и повыше коленей. Удачное сравнение, заставляет задуматься, в том числе о бремени белого человека, о котором с таким упоением вещал тот же Киплинг.
Марина зарыдала — интеллигентно, вполголоса.
Именно в этот момент спецагент понял, что казавшаяся поначалу могильной темнота отнюдь не непроглядная. Что-то светится...
Это был фонарик, выпавший из его руки. Фонарь запорошило пылью.
Матвей поднял фонарь и обтер его о рукав пиджака. Да, не денди лондонский, отнюдь, но что пыль, когда речь идет о жизни?
Свет стал насыщеннее, ярче. На сколько хватит батареек? Есть еще зажигалка, — как источник света она стоит немного, зато колебанием пламени может указать путь к свободе. Посему зажигалку лучше поберечь.
Марина уже не плакала — притомилась. Густые тени располосовали ее лицо, как ритуальные черные линии из сажи — лицо индейца на тропе войны. Только, в отличие от воинственного краснокожего, Лисичкина ни на что сейчас не годилась. Такое бывает и с самыми сильными людьми: держатся, крепятся, переносят тяготы и невзгоды, а потом в один миг ломаются. Кто их осудит? Лишь те, кто не знает, что такое настоящая опасность и настоящая усталость. Однако мнение этих лежебок в расчет можно не принимать.
Матвей крутанул диафрагму, сужая и удлиняя луч, и направил его в самую черноту прохода. Луч вонзился в нее и растворился в ней. Что ждет их за этим плотным бархатным покрывалом? Какие неожиданности, какие опасности? Что ж, пойдем и выясним.
Быстров втянул в себя воздух. Крылья носа затрепетали, различив среди миазмов пыли и плесени знакомую ниточку йода.
Совсем некстати он вспомнил свой последний отпуск. Десять дней блаженного безделья в жемчужине Крыма, санатории «Меллас». Сосны, галька, фрукты. А еще отдыхающие — преимущественно женщины, и преимущественно одинокие, либо ощущающие себя таковыми под солнцем юга. Они улыбались, одаривали намеками, поигрывали бровями и бедрами. Быстров оставался глух и слеп. Его дни были заполнены исключительно любованием вечно изменчивым морем! Равнодушный к пересудам и подозрениям в нетрадиционной ориентации, он бродил по берегу и... Вот так же пахли выброшенные на берег водоросли.
Отдых был прерван срочной депешей из Москвы: ему приказывали «разобраться» с бандой Хромого Хомы. Ознакомившись с посланием, Матвей надорвал листок в том месте, где находилась черная пиротехническая метка. Бумага стала сворачиваться, крошиться, пока не обратилась в пепел. Собрав вещи, Матвей вышел на пирс, чтобы попрощаться с волнами и горизонтом, постоял, напитываясь красотой и волей, и отправился к административному корпусу, где ждала машина с гонцом от полковника Ухова. Встречные дамы провожали его взглядами, полными облегчения. Этот странный молодой человек раздражал их, поскольку нарушал правила поведения на курорте. С его отъездом все покатится по накатанной колее. Им так этого хотелось!
Час спустя Матвей был на аэродроме, а ближе к вечеру — в Овражске. И закрутилось... Трудное было задание, да только — прав Ухов — нынешнее, похоже, посложнее будет. Во всяком случае, если в Овражске ему и встречались кошки, это были миролюбивые Мурки и Васьки. А тут такие твари...
Отчаявшись разглядеть, что впереди, Быстров перевел луч фонаря на лицо девушки — осторожно перевел, чтобы не ударить по глазам, остановив световое пятно в районе виска, около маленького аккуратного ушка.
Лисичкина уже не плакала. На ее припорошенных пылью щеках слезы проторили извилистые дорожки. «Сад расходящихся тропок» — опять-таки не ко времени и не к месту вспомнил Матвей название знаменитого рассказа Борхеса.
Хороший рассказ, очень хороший, приятно будет перечитать. Но это потом, а пока — делом надо заниматься, делом!